Идёт и смотрит в спину. Стоило остановиться – всё замирало. Он снова обернулся. Нет никого. Лес. Только лес.

А вот и Чёрная речка выкатила из-за леса свои тёмные воды. Ефим спустился с высокого берега. Набрал полные пригоршни. Вода только издали, в толще реки казалась тёмной, а в ладонях сверкала солнечными бликами, чистая и прозрачная. Ефим сделал несколько глотков, плеснул на лицо. Вода ломила зубы, освежала.

– Ну здравствуй, Чёрная речка! – весело сказал Ефим и, раскинув руки, прокричал: – Хорошо-то как!

Вспомнив про наказ матери, Ефим достал узелок.

– На вот, Хозяин всех рыб, прими угощение, не побрезгуй!

В воду посыпались крошки хлеба, рубленые яйца, мелкие монетки и обрезки пёстрого ситца – щедрое подношение приготовила Марьяна, чтобы не обидел Глубарь её сыночка.

Ефим поднялся на берег, на кромке леса отыскал среди зарослей кустарника землянку. Когда-то давно отец соорудил здесь надёжное укрытие – от дождя и мелких ночных разбойников. Внутри пахло сыростью. Ефим выгнал из землянки пару маленьких мышек, вымел жучков-паучков, вытащил наружу старые одеяла, развесил для просушки.

На вечерней зорьке завёл в реку ветель, а сам сел на берегу с удочкой. С улыбкой вспомнил, как отец, поплёвывая на червяка и закидывая удочку, приговаривал:

– Ловись, рыбка, большая и маленькая.

«Чудно, большие уже, а верят в небылицы». Впрочем, сказать присказку не трудно, язык не отсохнет.

– Ловись, рыбка, большая и маленькая, – повторил Ефим громко и засмеялся, окидывая взглядом речку, противоположный берег, склонившиеся над тёмной водой ивы.

– Эх! Хорошо-то как! – сказал он, вдыхая полной грудью чистый прозрачный воздух. – Вот комарья бы ещё поменьше было!

Резко пошёл в воду поплавок. Ефим подсёк. Сверкающая серебром рыбка, не большая, но и не маленькая, взметнулась над водой. И тут же в погоню за ней вынырнуло длинное зеленоватое тело речного хищника. Щука раззявила пасть и на лету вцепилась зубами в серебряную рыбёшку.

– Ну и ну, – покачал головой Ефим, выдернув на траву обеих рыбин.

От удивления он позабыл правило, которому учил отец: первую рыбу надобно отпустить в воду – отдать Глубарю. Да и какая из них первая? Одна в другой, как матрёшки.

Зажарил их на костре, с аппетитом поужинал и, собрав просохшие одеяла, завалился в землянку – спать.

Проснулся ещё до рассвета: пора проверять снасти. Ветель оказался уловистым: рыбы в обоих его крылах было полно. Ефим присел на берегу и принялся потрошить добычу, работая ножом с привычной сноровкой. Рука сама знала, куда вести лезвие: вспороть брюхо, вынуть внутренности, промыть в реке.

Внезапно пришло чувство, что за ним кто-то наблюдает. Ефим оглянулся. Неподалёку, между деревьями, на растянутых верёвках уже висели ряды рыбы – в солнечном свете блестели их серебристые спины. И больше – ничего.

Ефим прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам вокруг. Тишину нарушали редкие всплески рыб и звон комарья.

Он открыл глаза. Река здесь неширокая, от берега до берега – сотни саженей не будет. На другом берегу темнели кусты, за ними начинался густой ельник. Ни движения, ни шороха, ни ощущения опасности. Он провёл рукой по лицу, усмехнулся про себя. Может, зайчишка какой смотрит на него? О лесной нечисти думать не хотелось. А о речной – и подавно.

Ефим поднялся – нужно было пересыпать солью сегодняшнюю рыбу.

Но что-то всё же заставило его ещё раз оглянуться. И снова никого не увидел. Только Чёрная речка спешила вниз, отбрасывая закатные блики на его лицо.

Солнце нехотя спряталось за верхушками деревьев, растекаясь по небу золотом и алыми мазками. Лес затихал, но к вечеру просыпалась другая жизнь: где-то в глубине чащи надрывно кричала ночная птица, в высокой траве стрекотали цикады, а в воздухе звенели полчища комаров.

Ефим сбросил рубаху, подошёл к воде. Окунул руки, омывая их от приставшей рыбьей чешуи, поплескал ладонями по лицу. Прохладная вода стекала по коже, принося долгожданное облегчение. Он уже собирался зайти глубже, когда заметил в реке тёмную фигуру.

У противоположного берега по пояс в воде кто-то стоял. Девка или баба, не разобрать издали. Её неподвижный силуэт вырисовывался на фоне вечерней дымки. Как ни всматривался Ефим, лица разглядеть не мог. Только очертания фигуры, размытые сумерками. Даже звуки стихли, уступая место странному видению.

Ефим медленно поднял руку, несмело помахал – жест был почти детский, простой, как приветствие.

Девка вздрогнула и нырнула. Вода сомкнулась над головой – ни малейшего всплеска, ни следа. Померещилось?

Ефим застыл, не осмеливаясь шелохнуться. Он вглядывался в речную гладь, ожидая увидеть движение. Но ничего. Река текла, как и прежде – спокойная, бесстрастная, будто ничего и не было.

– Показалось, что ли? – пробормотал он вслух.

Ефим тряхнул головой, стараясь прогнать наваждение. За день перегрелся под солнцем – вот и чудилось всякое. Он вошёл в реку и поплыл, погружая разгорячённое тело в прохладные объятия воды.

Река приняла его ласково: охладила кожу, смыла усталость, прояснила мысли. Несколько минут он плавал, чувствуя, как течение касается плеч, обнимает руки, уносит прочь дневную усталость.

Когда снова выбрался на берег, сумрак уже сгустился, а костёр почти погас. Ветер шевелил верхушки деревьев, тени удлинялись, мягко ложась на землю. Ефим натянул рубаху, встряхнул волосы и направился к землянке.

Внутри было прохладно. Он накинул отцовский зипун, лёг на жёсткий настил, укутался старым одеялом и закрыл глаза. Усталость быстро смежила веки, но сон был неспокойным.

Казалось, рядом кто-то есть. Откуда-то издалека тянулся то ли шёпот, то ли жалобный напев. В манящих звуках сквозила тоска. Сквозь зыбкую дрёму Ефим пытался разобрать слова, но всё расплывалось. Он метался во сне, ловил этот голос, но он ускользал, оставляя после себя шершавое ощущение тревоги. Сколько это длилось, Ефим не знал. Утро он встретил разбитым. Казалось, что не спал вовсе, а всю ночь боролся с лихорадкой. Голова тяжёлая, тело ватное. А в груди затаилась необъяснимая пустота.

День тянулся неспешно, привычно. С утра Ефим проверил снасти, опростал ветель и завёл снова в воду, потом занялся рыбой. Руки работали споро, привычно, а мысли блуждали далеко. Всё о ней, о Варваре. Как она там? Чем занимается? Вспоминает ли его? Ему хотелось поскорее увидеть её.

Ощущение чужого взгляда не покидало. Будто кто-то следил – то ли из леса, то ли из самой воды. Послышался шорох в зарослях камыша, затем приглушённый всплеск.

Ефим замер, прислушался. Ничего подозрительного. Лес жил своей жизнью: перекликались птицы, жужжали насекомые, ветер осторожно трогал верхушки деревьев.

К вечеру он смотал снасти, умылся. И снова краем глаза уловил движение. К нему кто-то плыл.