добавила: – И ты не воспротивишься. Не сможешь.

Лес затих. Не шевелились деревья. Не царапал мороз. Даже воздух застыл, будто тоже ждал ответа.

Лесовица не давала подумать, торопила:

– Либо так… либо проваливай!

Марьяна знала – пути назад нет. Сказала, не раздумывая, не давая себе времени на страх:

– Я согласна.

Она ещё не знала, каково это – жить с человеком, которого любишь, но который смотрит сквозь тебя, как сквозь пустое место.

Но она узнает. Готова была пройти через это.

Лесовица довольно цыкнула языком.

– Хорошо…

Она вытянула длинную, кривую руку, когтистые пальцы медленно прорезали воздух.

– Возвращайся домой. Придёт он с первыми петухами.

Лес ожил. Деревья заскрипели, в ветвях пронеслось тёмное эхо, и где-то вдалеке завыла нечисть, почуяв сделку.

Лесовица шагнула ближе, и её тень легла на Марьяну.

– Но запомни… – голос её стал вязким, змеистым. – Если проиграешь, но не отступишься, – она склонилась к самому уху Марьяны, – будет твой Клим мучиться и на этом свете, и на том. Адские муки и нескончаемые пытки будут ждать его. Ясно тебе? Ты же не этого хочешь?

Марьяна выдохнула, кивнула, сделала шаг назад. Потом ещё один. Здесь, за чертой жизни, ей больше нечего делать. Лесовица смотрела ей вслед. Глаза-провалы пылали голодом. Марьяна попятилась… и шагнула в темноту. Тьма сомкнулась.

* * *

Домой Марьяна заходила с опаской, озираясь, прислушиваясь к каждому шороху. Боялась почуять за спиной тяжёлое, чужое дыхание, увидеть приживало.

Но двор был пуст. Только кровавый снег да клочья перьев напоминали о недавнем ужасе. Даже стены избы напитались страхом, даже воздух стал глухим, тяжёлым.

Она вошла, крепче сжав кулаки, готовая защищаться.

Тихо. Пусто. Ушёл… Или это Аглая его прогнала.

Она хотела бы поверить, что всё закончилось. Но знала – не закончилось. Настоящее испытание только начиналось.

Марьяна подошла к печи. Набросала сухих дров, сунула лучину, раздула пламя. Огонь жадно лизнул поленья, в чугуне забурлило, но тепло шло вяло, нехотя, будто дом больше не хотел согреваться.

Стянув изнаночную одёжу, надела домашнюю рубаху, повязала тёплый платок. Нельзя было давать себе передышки. Сядь сейчас, закрой глаза хоть на минуту – страх сожрёт. Она не позволит страху уничтожить себя.

Принялась убирать. Отмыла кровавые следы, вымела перья, собрала постель, на которой спал нечистый, и бросила в топку. А после села около печи и, сложив руки в замок, стала дожидаться. Молчаливое, тёмное утро ползло к ней со всех сторон.

* * *

С первыми петухами Марьяна уже стояла на дворе, вглядываясь в чёрную полосу тайги.

И вскоре из леса вышел он. Клим. Она узнала его сразу – по походке, по тяжёлому, неторопливому шагу.

Марьяна вышла за ограду, встречая его.

– Здравствуй, любимый.

Он остановился напротив. Это был он. Точно он.

Светлое лицо, только в бороде уже пробивались серебристые сединки. Те же небесно-синие глаза. Высокий, сильный. Её муж. Любовь всей её жизни.

– Здравствуй, Марьяна.

Сказал – и прошёл во двор.

Он не был груб, как тот приживало. Не был зол. Он был собой. Но в его глазах не горела любовь. И он не звал её Марьяшей.

* * *

Марьяна понимала – Клим не помнит. Не знал, не догадывался, и, если бы она попыталась рассказать ему обо всём, что бы это изменило? Ничего.

А у неё был всего месяц. Одна луна. Она старалась. Хлопотала над ним, стряпала любимые блюда. Хотела угодить, найти хоть что-то, что вернёт ему тепло.

Пыталась размять натруженные плечи, как прежде, причесать ему волосы. Раньше Клим млел от этого, мог часами лежать у неё на коленях, закрыв глаза, мурлыкая, как таёжный зверь.

Теперь он не отстранялся. Но и не тянулся.

Несколько раз Марьяна бегала к бабке Аглае за советом, но старуха только качала головой.

– Могу сделать приворот, – предложила она.

– Нет! – резко оборвала её Марьяна. – Приворот – не любовь. Ничем не лучше, чем жить с Лесовицей.

Аглая вздохнула и беспомощно развела руками.

Марьяна хотела, чтобы он сам вспомнил, сам потянулся к ней.

Он был тем же Климом, которого она знала. Работал по дому, чинил забор, точил нож. Делал всё, что делал бы раньше. Только её, жену свою, будто не замечал. Они спали вместе. Но он всегда отворачивался.

Время поджимало. Прошло уже две недели – половина срока.

Придя к Аглае, Марьяна не сдержалась – заплакала. Она уже не надеялась, что можно что-то изменить. Ведь силой не заставишь себя полюбить.

Аглая смотрела на неё, смотрела, потом вздохнула и сказала:

– В баню своди его. Там склони на любовь.

Марьяна вскинула глаза, но не успела возразить – старуха уже продолжала:

– Но прежде, чем вести его в баню, напросись к банникам.

Она порылась в сундуке, достала пожелтевший от времени кусок холста и протянула его.

– Вот заговор. – Аглая посмотрела ей в глаза, прищурилась. – В ночь на Сретенье протопи баню, принеси угощение баннику, попроси помощи. Авось что-то да будет. Должен помочь банник-то. Любит он такие дела…

* * *

Марьяна хлопотала с самого утра, пока Клима дома не было: ушёл помогать соседу.

В печи потрескивали дрова, раздавался запах свежего хлеба. Она завернула румяный каравай в чистую холстину, налила в крынку густой мёд.

Когда солнце скрылось за макушками леса, Марьяна накинула шаль, взяла подношение и направилась к бане.

Баня стояла в конце двора. Закутанная в снежную тишину, она выделялась тёмным пятном на фоне серого неба.

Внутри было холодно. Марьяна поставила угощение перед печью, вынула из-за пазухи сложенный лист и негромко, но твёрдо начала читать:

– Батюшка банник, хозяин древний, тёмный, грозный, но справедливый! К тебе пришла с поклоном, не с хитростью, не с лукавством, а с просьбой сердечной. Прими меня как гостью, не откажи в милости. Не ради корысти прошу, не ради проку – ради любви, что сильнее морока, ради сердца, что не хочет забыть.

Шагнула ближе, поклонилась:

– Знаю я правила твои, ведаю закон твой. Как ты людям пар да очищение даёшь, так и я прошу не беды, а благости. Не за себя одну, а за мужа моего. Пусть сердце его вспомнит, что любило. Пусть огонь не сожжёт, а согреет, пусть пар не ослабит, а пробудит. По чину прошу, по совести кланяюсь. Прими хлебушко, банник, будь милостив!

Она вышла, как наказала Аглая. Некоторое время стояла в снегу, кутаясь в шаль, слушая тишину. Когда вернулась, хлеба и мёда не было.

Банник принял подношение.

Марьяна опустилась перед печью, забросила сухие поленья, раздула пламя. Огонь ухватился за