– А слова какие говорила?

– Слова? Да никаких слов не говорила, сделала так, как матушка Клима научила. Мы, когда поженились, первое время в избе его родителей жили, потом нам клеть собрали рядом с домом, и свекровь наказала золу из их очага в наш снести. Так и теперь сделала.

Аглая покачала головой.

– Что-то неправильно?

– Да всё неправильно, дочка. А свекровка твоя, видать, и подавно не знает, как оно по-правильному… или нарочно не рассказала. Поделить золу надвое – это как одного мужика на две семьи делить – обе жены недовольны будут. В каждом доме свой хозяин должен быть. Ежели новый дом ставят вместо старого, то из старого домишки хозяина зазывать надо, уговаривать и на лапте или в корзинке переносить в новый. А ты чего? Я и думаю – пустота да холод. В таком доме одна морока будет: мыши изведут, всякий ползучий гад заведётся. Очаг чадить начнёт или вовсе разгораться не будет.

Марьяна присела рядом со знахаркой.

– Бабушка, а как же быть, ежели старую избу уже разобрали?

Аглая поглядела в красивые глаза Марьяны и сказала ласково:

– Если новый дом на новом месте строят, где старого и не было, то звать надо с улицы, зазывать, задабривать, пока хозяин не придёт. Дык зови, хозяйка, приглашай хозяина с улицы. Угощение ему поставь у очага, после заката выйди на крыльцо да тихонько зови. Только сама делай, мужа не проси: хозяева лучше идут на голос хозяйки, мужики их отпугивают. Привычно им с бабами в избах время проводить и доверяют они нам больше.

Марьяна понимающе кивала.

– Ежели баньку задумаете новую ставить – там всё так же, только баенника на веничке переносить надобно. Такие они, духи-хранители, сами не идут, коли человек не приглашает. Это всякая нечисть без зова в дом прёт – им никаких приглашений не надо. А вот такие избы без хозяина, – знахарка окинула горницу взглядом, – для них как падаль для мух: враз облепят и изводить станут, пока мокрого места не останется. Люди, не зная, начинают ссориться, избы гниют изнутри, тепла нет, сна и подавно. Мужики сами не свои – спиваются, ленятся, всё не ладно без защитника в доме. Уразумела?

– Да, бабушка, всё поняла…

Аглая вынула из сумы благопожелательный дар – колосья ржи, предала Марьяне со словами:

– А это – чтобы в вашей семье достаток был.

Вскоре пришёл Клим. Посидели за столом, хозяйка потчевала пирогами да похлёбкой с рыбой. Потом Аглая обошла избу – сперва внутри, потом снаружи, в щели между брёвнами воткнула заговорённые щепки от сглаза завистливых соседей да от всякой порчи.

По двору, вдоль плетня, раскидала семена разнотравья, чтобы по всходам потом узнать, есть ли у хозяев хвори. Ведь как бывает: идёшь по улочке, глядишь – у избы буйно растёт какая-то трава, а она-то как раз от определённой напасти помогает. Тут и поймёшь, от чего страдают хозяева. Вот и сеяла знахарка семена десятков травок, чтобы легче было углядеть хворь. А ежели недугов нет – травы поднимутся ровно, одна другой не обгонит.

* * *

Когда живёшь на земле больше двух веков, дни сгорают, как лучинки. За одно лето пролетают с десяток лет и зим. Всё, что в молодости терзало, со временем тускнеет: радость – тише, боль – глуше. А грусть… Грусть оттого, что приходится хоронить тех, кто родился с твоей помощью, делается неотступной спутницей. Десяток поколений горюновцев Аглая приняла на свет, нянчила, лечила, учила уму-разуму, водила под венец – и неизбежно провожала в последний путь. Сегодня кто-то гоняет кур по пыльным улочкам, а завтра уже старый и немощный ложится в холодную, сырую яму. Коротка жизнь человеческая. Ой, как коротка.

Вот и нынче вышенцы собрались проводить в последний путь жену отца Афанасия Ирину. Как только попадью отпели, налетела метель. Мело так, что руку протяни – не видать, что уж говорить о могиле. Опускали гроб в снежную пелену, словно в молоко. Ветер с ног сбивал тех баб, что ещё не успели раздобреть. Того и гляди, в яму попадают. Люди, по обыкновению, связали дурную погоду со смертью попадьи: мол, при жизни была тихая, мирная, даже чуточку блаженная, а тут такое – недобрый знак.

В ушах у Аглаи зудело ещё со вчерашнего дня, предвещая непогоду, и мирно спящая вечным сном Ирина тут была вовсе ни при чём. Но переубеждать дураков – себе дороже.

После похорон Афанасий уговорил Аглаю не идти в метель да ночь, остаться – переждать ненастье. Знахарка и не противилась. Видела, как Афанасий горюет, хоть и чинно прячет своё горе от людских глаз: негоже противиться пути Господню. Решила остаться, разделить с батюшкой его печаль.

Дверь заходила ходуном от тяжёлых ударов. Афанасий отворил, и в горницу ввалился с ног до головы запорошенный снегом человек.

– Помогите! – прохрипел он и, едва держась на ногах, уложил на лавку тяжёлую ношу. – Бабушка, помоги! Люба моя горит.

Аглая узнала Клима. На лавке тяжело, прерывисто дыша, лежала Марьяна с пылающими щеками.

– Давно горит? – спокойно спросила знахарка, выкладывая из сумы мешочки.

– Не знаю. Я с промысла вернулся, а она лежит, бледная, дышит тяжко. Но в себе ещё была. Я сразу за тобой побежал… А тебя нет, люди добрые сказали, что ты в Вышень ушла. Я вернулся да коня давай запрягать. А тут метель эта… Будь она неладна, конь и шагу ступить не смог. Я Марьяшу в охапку да сюда. В дороге она перестала откликаться.

Аглая глянула на его бескровные руки.

– Милок… Пошевели-ка пальцами.

Клим попытался. Пальцы дрогнули. Побелевшая кожа пошла синеватыми пятнами, ногти потемнели. Он попробовал сжать кулак, не получилось, а лицо исказила боль.

– Бабушка, помоги жене моей… Руки сами отойдут. Сейчас… – Клим принялся хлопать ладонями себя по бёдрам.

– Э-э, нет, постой, милок. Нельзя так обмороженные конечности бить. Лучше под мышки кулаки сунь, а я пока воды приготовлю. Коли так оставим – к утру безруким станешь. А Марьяне я помогу, не бойся. Но сначала давай-ка тебя спасем. Принеси ушат с водой, батюшка! – обратилась она к отцу Афанасию.

В ледяную воду Аглая плеснула кипятка из чугунка, чтобы она стала лишь слегка прохладной и велела Климу погрузить ладони. Потихоньку начала подливать горячую воду – отогревать руки постепенно. Клим шевелил в воде пальцами, морщился, но при этом неотрывно смотрел на жену.

Аглая обернулась к Марьяне. Потрогала лоб, прислонилась ухом к груди, послушала дыхание.

– Горячка у неё грудная, слышишь,