ты, наоборот, постарела, одрябла телесами, а внутри как была наивная девчонка, так и осталась… Видать, не все на ошибках учатся.

Зеленуха улыбнулась, на толстых щеках заиграли ямочки.

– Видать, не всем дано.

– Ученицы бы из тебя не вышло, – жёстко сказала Аглая. – Для тебя всё белое, всё хорошее.

– А разве не ты мне свет показала? Разве не ты пример подала самоотверженный?

– Добро, оно же, как и зло, разное. Нет только тьмы или только света. Мир гораздо сложнее, разноцветнее, и вот эти цвета, все их оттенки должна видеть знахарка.

– И где ж ты себе преемника найдёшь такого глазастого? – Зеленуха подбоченилась, упёрла толстые руки в крутые бока.

– А ты что же, уже избавиться от меня хочешь? – спросила Аглая. – Поживу ещё, а там поглядим.

Она поднялась с лавки, наигранно покряхтывая.

– Пойду, раз у вас тихо. Случится чего – пошлёшь за мной.

– Обойдётся, небось.

– Дай Бог.

Аглая обернулась у порога:

– А травницей сильной ты стала и без меня. Таков твой путь, Зелениха.

* * *

Время шло, но ничего дурного не случалось. Разве что мелкие хвори на горюновцев нападали да житейские неурядицы. Оттого ожидание беды в Аглае росло с каждым днём и затягивалось в тугой узел. Сон в последние годы и без того был короткий и тревожный, а теперь знахарка и вовсе дремала урывками.

В этих рваных снах она переступала границу леса, не в силах противиться тому, кто втягивал её в зелёную дремучую пасть. Вырываясь из кошмара, Аглая ощущала ломоту во всём теле, будто кривые костлявые руки-грабли медленно и с наслаждением выкручивали её старые руки и ноги, отделяли по частям и заглатывали в чёрное нутро. Но не этого она боялась. Смерть её не страшила – хоть сейчас бы ушла. Страшило другое: не успела она ещё найти преемника, которому можно передать дело. Страх за людей оставался для Аглаи неизменным.

Поэтому и в снах самым страшным была не смерть, а то, как из леса выползала чернота, растекалась по полям вязкой смердящей болотной гнилью, вползала на улицы, просачивалась в дома, из которых доносились вопли ужаса и нестерпимой боли. Тьма ширилась, поглощала всё живое.

Но было и то, что грело окаменелое сердце знахарки, радовало глаз. Обжилась семья Клима и Марьяны. Смотрела на чету знахарка и каждый раз улыбалась.

Хозяин выстроил избу на зависть всей деревне. Бабы да мужики, шедшие в поля, останавливались, глазели, перешёптывались: мол, Клим – мужик непростой, умелец знатный. Бабы вздыхали при виде красного окна, сетовали, ни у кого такого не было. Мол, у своих руки не оттуда растут. А изба у Клима высокая, подклет в пять брёвен, крыльцо широченное, хоромы, словом. И всё ведь сам сделал, без чужой помощи.

Только ведь известное дело: кому поп, кому попадья, а кому поповская дочка.

Не всем горюновцам пришлись по нраву новосёлы.

Аглая чувствовала зависть, волнами идущую от деревенских. Плохое это чувство, не приведёт к добру.

Подойдя к колодцу, услышала знахарка, как бабы перемывали кости Марьяне, язвили:

– А толку-то – кому тот дом перейдёт? Живут бездетные!

– И то верно, Марьяна, хоть и красивая, да пустая, пересохшая, как колодец в засуху.

– Захомутала мужика, паучиха, сама не ам – и другим не дам. Вот я бы…

И бабы наперебой принялись сочинять, кто бы что дал «несчастному» мужику, окажись на месте его пустой жены.

– Вы бы, кумушки, лучше свои вёдра в чистоте держали да берегли, а не чужие колодцы осуждали. Колодец, что пережил засуху, но хозяином оберегается, рано или поздно вновь наполнится. А вот ведро, коль прохудилось, – сколько ни латай, всё одно на выброс, – сказала Аглая, которой доводилось видеть каждую из баб не только в юбке, но и под юбкой.

Бабы раскраснелись, недовольно пуча глаза, но слово поперёк знахарке не сказали. А что тут скажешь? Каждую из них Аглая лечила от женских хворей, у каждой роды принимала – и не по одному разу. Да и грешки почти у всех имелись: кто до свадьбы погулялся, а потом срам скрыть пытался – а как его скроешь? Аглая не осуждала, но, улучив момент, не чуралась над девками поглумиться, предлагала причинное место зашить, чтобы окаянное не толкало на грех. А которая и вовсе с дурными просьбами шла – просила помочь нагулёныша скинуть. Тяжко было на душе, но отказать Аглая не могла: знала, чем это может закончиться. Дурные девки могли с собой всякого наделать, а на такое «всякое» Аглая за долгую жизнь насмотрелась.

Отойдя подальше от злопыхательниц, Аглая прошептала:

– Как сломленные ветки не прирастут к белой берёзе, так бы и к Марьяне не приросли слова быльные и небыльные.

Среди зелёных берёзовых крон появились жёлтые пряди. Вересень весело кружил первые осенние листья, когда Аглая с котомкой шла на новоселье. Проходила мимо домов, разглядывала травы во дворе да деревья под окнами.

Много чего могут рассказать о хозяевах деревья и травы у их дома. Вот, например, берёзка. Если она стройная, а ствол гладкий и белый – значит, хозяйка добрая. А если на белой берёзовой коре выросло много похожих на плевки бугорков и шишек, это говорит о бабьих проклёнах. Сварливая та баба, любит насылать проклятья. И чем больше плевков – тем больше людей она прокляла.

Здесь ель посадили. Видно, в честь умершей в этой семье девушки. Наряжают её лентами каждый год, словно невесту.

А у этой избы рябина кудрявая склонила ветки под тяжестью алых ягод. И хорошо, что ягод нынче много. Будет мать в отваре детишек купать, чтобы росли здоровыми да красивыми.

Но вот и двор новосёлов. Аглая вошла, подивилась: землянку разобрали и выстроили уже новый дом. И правда изба крепкая, как и семья, что в ней живёт… По лежавшим поодаль брёвнам было видно, что намечались и другие хозяйственные постройки. Наверняка и баню будут новую строить взамен покосившейся старой позади дома.

На крыльцо выпорхнула Марьяна – видно, в оконце разглядела знахарку.

– Здравствуйте, бабушка!

– Доброго здоровьица, деточка.

– Пойдём в дом. Клим тоже скоро будет.

Аглая поднялась по ступенькам и, переступив порог, ощутила холодную пустоту. В горнице было не сыро и не холодно, пахло свежим деревом, на полах лежали яркие половички, из красного угла строго поглядывали Богородица и Христос. Но изба была пустой, мёртвой.

– Дочка, а ты хозяина в новую избу пригласила до того, как старую разобрали? – спросила знахарка, подходя к очагу.

– Разумеется. Первым делом из старого очага угли да золу в новый перенесла.

Аглая