меня на том свете ждут. Да только кто-то должен остаться, занять моё место. Детей в деревне много, да не каждому знания передашь – не всякому по силам. А тут отец твой решил жениться. Я знала: первый ребёнок силу его заберёт. Мужику оно проще даётся, через него сила иначе передаётся. Бабой бы был – помер бы при родах. А так…

Аглая пристально посмотрела на Евдокию, провела узловатыми пальцами по грубой ткани передника.

– Когда ты родилась, Ефим тяжело заболел. Банный дух сорок дней хворь с него выбивал. Тяжело это, Дуня, ой, как тяжело. Но Ефим оклемался. А главное – слово своё сдержал. Обещание дал и если бы не выполнил – один Бог ведает, что бы со всей вашей семьёй стало. Да и с деревней тоже.

Евдокия притихла. Аглая посмотрела на неё и сказала твердо:

– Этот мир так устроен: каждый чем-то жертвует. У каждого своя цена. Твоя жертва, а скорее, твоя доля, твоё предназначение – людям помогать столько, сколько веков тебе отмерено, а то и поболее. Пока сама не найдёшь, кому знания передать.

Она сделала паузу, наблюдая, как в глазах Евдокии гаснет огонь, потом добавила, с тяжестью в голосе:

– А если вздумаешь отказаться, против судьбы идти – в бездну и сама канешь, и родичей своих за собой утянешь. Брат и сестра твои за тебя пострадают. Да и деревня… осиротеет. Без знахарей деревни долго не живут. Нечисть такие места подчистую вычищает – за пару лун. Ладно, пошли в избу. Солнце уже село.

В избе было тихо и темно. Ужинать не хотелось. Обе знахарки, старая и молодая, были расстроены. Они молча разошлись по своим постелям и долго лежали без сна. Аглая перебирала в уме, чему ещё надо успеть научить преемницу перед уходом. Она понимала, что многому научить не успеет. Придётся девке учиться самостоятельно.

В груди Евдокии растекалась холодная, сковывающая обреченность.

* * *

Однажды под вечер к Аглае пришёл Савелий. Глаза нетрезвого мужика горели злостью и досадой.

– Баба моя уже третий день не встаёт с постели, – сказал он. – То ли сожрала чего-то, то ли притворяется, чтобы не работать. А может, нечистый попутал. Животина не кормлена, хозяйство стоит, а ей хоть бы что.

Аглая молча кивнула и обратилась к Евдокии:

– Иди, посмотри, что там у них.

Молодой знахарке уже было привычно отправляться на вызовы в одиночку, без Аглаи. Старуха всё чаще оставалась дома, лежала на печи, хворала.

Евдокия знала дядьку Савелия, знала, что он лодырь, каких свет не видывал, что пьёт горькую и поколачивает жену. «Как ещё не помер где-нибудь под корягой? – думала она по дороге и сама же отвечала на вопрос: – Дуракам везёт».

В доме стоял тяжёлый запах тины болотной из подпола. Аннушка лежала на постели в беспамятстве, её губы потрескались. Лицо жёлтое, под глазами – сизые пятна: то ли болезнь, то ли отметины мужа. Она тяжело дышала и бредила. Евдокия откинула одеяло и увидела раздутый, неправильной формы живот. Приложила к нему ладонь и не почувствовала никакого тепла и даже движения. Женщина лежала в мутной луже.

– Почему ты молчал, что у неё отошли воды? – зло спросила она.

Савелий хлопал глазами. Но Евдокия уже увидела синяки на запястьях Анны, на рёбрах и бёдрах. Вопросов не оставалось.

Она продолжала осматривать женщину. Ребёнок лежал ножками вперёд. Сам не выйдет.

– Надо спасать мать, – твёрдо сказала Евдокия.

Савелий взвился:

– Ребёнка спасай! Баб – как кошек на каждом углу, а наследник у меня один!

Евдокия молча развернулась и побежала домой. Нужны были бритвицы, щипцы повивальные, чистые тряпки. На ходу, запыхавшись, она рассказала бабке, что происходит, умолчав о том, что Савелий велел спасать дитя.

Когда она вернулась, в избе было тихо. Савелий уснул за столом, уронив лохматую голову на грязную столешницу.

Анна бредила, облизывая губы иссохшим языком.

Евдокия работала быстро. Спасла. Но только одну мать. Позднее, осматривая тело младенца, она поняла – ребёнок был мёртв уже давно. Должно быть, Анна потеряла дитя ещё раньше, от побоев дорогого муженька.

Но Савелий не поверил – решил, что Евдокия врёт.

– Неумёха-знахарка оплошала, напортачила! Убила дитя, изуверка! – орал Савелий на всю деревню.

Проклинал её, звал детоубийцей. Люди стали обходить Евдокию стороной, крестились при встрече.

Но самое страшное случилось не сразу.

Через несколько дней Анна появилась на пороге их с Аглаей избы. Бледная, с чёрными кругами под глазами, тёмные волосы свалялись колтунами, на губах – сухая корка, руки и ноги в кровоподтёках. Ворвавшись в дом, она схватила Евдокию за плечи и встряхнула, как кутёнка.

– Па-ащему ты не дала мне умереть?! Кто тебя пращ-щил меня ш-шпашать?! – кричала Анна, шепелявя из-за отсутствия выбитых зубов и вращая страшными глазами с красными прожилками.

Евдокия застыла, не зная, что на это ответить. Её губы беззвучно шевельнулись, подбирая подходящее объяснение. Анна оттолкнула её и ушла, подволакивая правую ногу.

А ещё через день Анна повесилась в овине. Жить с таким извергом было хуже, чем гореть в аду. И она выбрала самоубийство.

Хоронили Анну за оградой кладбища, прикопали рядом с мертворожденным сынишкой.

Савелий продолжал пьянствовать и распускать слухи.

– Сына сгубила знахарка недоделанная! Сына! Наследника моего! Теперь и жену любимую в могилу свела, подлюга! – заплетающимся языком трезвонил он на каждом углу, а вечерами ходил под окнами и сыпал угрозами: – Ну, погоди, я с тобой ещё поквитаюсь!

После похорон Евдокия сидела на лавке у крыльца, глядя в землю. Ей не было ни страшно, ни обидно. Было пусто.

Аглая подошла, молча села рядом. Некоторое время она смотрела на деревню, на мутные облака над крышами, на пыльную дорогу.

– Я горжусь тобой, – сказала она наконец.

Евдокия подняла голову.

– Запомни, Дуняшка, иной раз единственно верный выбор – это тот, за который тебя возненавидят. Но мы не за благодарность помогаем. Такая наша доля.

* * *

Прошёл год. Евдокия стала серьёзнее, взрослее. Она поняла: знахарка – это не просто женщина, которая лечит людей. Знахарка – это человек, который принимает решения, и от них зависит чужая жизнь. Она училась их принимать, эти решения.

Аглая ещё больше состарилась. Всю зиму она пролежала на печи, летом сидела на лавочке у крыльца – маленькая, сухонькая старушка. Она смотрела на небо линялыми глазами и уже готовилась предстать перед ним, этим высоким небом, смиренно ждала своей участи, сложив на коленях натруженные руки.

Евдокия уже почти закончила шить своё лоскутное одеяло. Осталось пришить ещё несколько лоскутков, подбить шерстью и