– Хорошо, когда родни много, – завистливо сказала Феврония.

– Хорошо, – подтвердила Евдокия, одобрительно поглядывая на свояка.

Добрались быстро. Попрощавшись с Февронией, знахарка пошла на другой конец села, туда, где располагалась кузня и дом Еремея-кузнеца.

Еремей уже вовсю работал: стоя у раскалённого горна, он равномерно, размеренно нагнетал воздух мехами. Внутри печи потрескивали угли, пламя гудело и вырывалось наружу ярко-оранжевыми языками. Лицо кузнеца лоснилось от жара, пот катился по лбу и вискам, рубаха на широкой спине промокла и потемнела. Евдокия остановилась, не спеша подходить ближе, чтобы не отвлекать.

Рядом, в деревянной кадушке, стояла добытая болотная руда. Кузнец щипцами брал мелкие кусочки и осторожно закладывал их слоями в горн, перемежая с толчёной рудой и древесным углём. Движения Еремея были сноровисты и точны. Евдокия залюбовалась: приятно глядеть, когда трудная и сложная работа делается так споро.

Еремей вытер лоб рукавом и налёг на меха, заставляя горн гудеть всё сильнее и сильнее. Воздух раскалился, в кузнице стало трудно дышать. Но кузнецу было не привыкать – он спокойно раздувал пламя до нужного жара, прислушиваясь к шипению, потрескиванию и лёгкому звону, с которым железо начинало выделяться из руды.

Потом взял клещи, приготовился, ещё несколько раз сильно качнул мехи и разворошил горн, вытаскивая из самого сердца печи раскалённый ярко-белый комок металла.

Тяжёлая, горячая, ещё дышащая жаром крица упала на наковальню. Еремей сразу же, не давая ей остыть, взял в руки тяжёлый молот и ударил изо всей силы. Во все стороны полетели искры, кузня наполнилась звоном металла, рождающегося прямо на глазах.

Евдокия не могла оторвать глаз, заворожённо глядя, как опытные руки кузнеца превращают руду из топких болот в крепкое и нужное людям железо.

Наконец Еремей заметил Евдокию.

– Знахарка, чего тебе?

– Здорово, Еремей! Вопросы есть у меня к тебе.

– Какие вопросы могут быть у знахарки к кузнецу?

– Бориска.

– А, этот щенок… Мать его всю плешь проела, теперь ты пришла? Не знаю, куда он девался. Никто не знает. Нечего было переться: не зная броду – не суйся в воду!

– Верно говоришь, да оттого не легче. Где ты парнишку в последний раз видел?

Еремей насупился, призадумался:

– Дык в лагере и видел. Мы потемну в обратный путь снарядились, почти налегке шли. Нонеча болотина скупая – не родилась ещё руда. Надобно место менять, а этой дать отдохнуть пару годков.

– Подробности мне ни к чему. Значит, в лагере. Кого ещё можно расспросить?

Еремей перечислил всех, кто был в артели. Евдокия попрощалась и отправилась обходить мужиков, которых он назвал. Потратив на расспросы добрых два часа и не выяснив ничего нового, раздосадованная, она пошла к церкви, перебирая в уме ответы артельщиков.

Никто ничего не знает, ничего не видел: был парнишка – и нет его. Даже Мартын, с которым Бориска шёл рядом, не помог:

– Шли молча, вышли из лесу, обернулся – а его нет. Ну, нет, так нет, мало ли, до ветру отбежал.

Евдокия едва сдерживала ругательства. До ветру отбежал… Будто других дел, кроме как «до ветру отбежать», у Бориски быть не могло.

Перекрестившись, Евдокия вошла в церковь. Внутри усердно молились несколько баб да старушек; Аввакум стоял у алтаря и читал пятидесятый псалом. Заутреня подходила к завершению. Знахарка перекрестилась и вышла на улицу, намереваясь зайти поздороваться с тёткой Граниславой, да Аввакум её окликнул.

– Здравствуй, Евдокия. Ты чего тут? – Голос священника не выражал радости.

– Здравствуй, батюшка. По делу я. Слыхал уже аль нет, Борис, сын Февронии, не вернулся с промысла. Вся артель пришла, а его нет.

– Слышал. А тебе-то какое дело?

– Это и есть моё дело. Феврония пришла с прошением – отыскать сына.

Аввакум тяжело вздохнул:

– Слушай, Евдокия, я уж молчу и глаза закрываю на то, что ты в своей деревеньке творишь, но тут, в селе, твои услуги без надобности. Не смущай людей, не давай ложных надежд. Пропал – значит, на то воля Божия. Если мать крепка в вере, в доме Божием отмаливать его будет, только Бог может в таком деле помочь, а не ты.

Евдокия понимала, почему Аввакум отнёсся к ней с холодком: видать, до сих пор терзает попа вина оттого, что младенца из её рук вырвал.

– Не могу я людям в помощи отказать, батюшка. Ты же сам знаешь.

– Знаю. Но знаю и то, что, будь ты ближе к Богу, жила бы по Его воле – людей бы направляла в храм, а не шла у них на поводу, утешая ложными надеждами.

– Отчего же ложными? Разве я не помогаю людям?

– Помогай где-нибудь там, – Аввакум кивнул в сторону, – а тут Бог поможет.

– Сейчас Божья помощь нужна мне, не откажи, батюшка. Обещаю, помогу Бориску найти, а там дальше поглядим. Прошу тебя.

– И чем тебе Бог помочь должен?

– Слюдой. Моя совсем износилась, а чтобы… – Евдокия осеклась, без надобности Аввакуму знать, зачем она ей, – след разглядеть, мне она нужна, – придумала она на ходу.

– Ещё чего? Ты, знахарка, совсем из ума выжила?!

– А что тут за шум? – раздался голос Граниславы. – Ой, Евдокиюшка, милая! А чего не заходишь?

– Здравствуй, тётушка. Да некогда мне, я быстро – дело срочное.

Евдокия посмотрела на Аввакума просящим взглядом:

– Поможешь, отче?

– Я сказал – нет! На бесовский промысел идти – и не думай даже!

Евдокия обернулась к Граниславе:

– Прощай, родная, поцелуй малых за меня.

Она встретилась взглядом с Аввакумом и спокойно молвила:

– Вот почему они ко мне идут. В моём доме им не отказывают никогда.

– Постой, Евдокия! – окликнула знахарку попадья и обернулась к попу. – Что тут происходит? Почему вы ссоритесь?

Но Евдокия не ответила, не остановилась, пошагала прочь. Нельзя было терять времени: уже полдень, а она с места не сдвинулась. И на что она надеялась? Аввакум чувствует свою вину, но признать никогда не признает. Потому и гонит её прочь, чтобы лишний раз не испытывать стыда. Да и прав он отчасти. Бог всё видит, и если на то Его воля, то Евдокия и без слюды справится. Авось, та и вовсе не пригодится: может, парнишка в трясине завяз, борется, ждёт, чтобы кто спас.

С такими мыслями Евдокия покинула Вышень, перешла поле и уже собиралась прочесть заговор, испросить разрешения, чтобы войти в лес, когда услышала вдали голос:

– Евдокиюшка, стой! Обожди!

Через поле неуклюже бежала попадья. Евдокия подивилась и пошла тётке навстречу.

– Гранислава, случилось чего?

Попадья остановилась, тяжело отдышалась.

– Слава Богу, успела. На вот, – она протянула холщовый свёрток.

Евдокия приняла, развернула и глазам не поверила.