Поболтали о жнивье, о том, как козы бабке Степаниде грядки вытоптали. Потом Клим понизил голос, наклонился:

– Слыхала, какие слушки пошли?

– Чего, дед?

– …про боярина Мстислава… – Клим понизил голос до шепота, оглядываясь. – Вот намедни в Вышенском шинке дружинники его под хмельком так и гудели! Хвастались, как боярин в Новегороде боярских дочек тешил да купчих молодых ублажал. Срам один! Внученька, шило в мешке не утаишь… Думается мне, неспроста посадник Новгородский, то бишь отец его, Олег Угрин, сплавил сынка сюда. Град строить – личину благородную напустил, а на деле – с глаз долой, от греха подальше. Чтоб в стольном городе вече боярское не смущал да лицо рода сохранил. Под монастырём, видать, надеялся, что игумен всю дурь из сынка шалопая выколотит… Да поздно, видно, горяча кровь-то молодая, пустился вразнос….

– Дык может остепенится под надзором чернецов?

– Зачастил он в Вышень. С воеводой окрестности объезжает, а сам… Ох, перепортит там девок да за горюновских возьмётся, чует моё сердце.

– Будем бдеть, дедушка. Девкам нашим про то накажу.

Клим подмигнул:

– Накажи, внученька. А там, ежели что, найдётся у нас трава против боярской похоти?

Евдокия улыбнулась:

– Пока в земле растут коренья, а над землёй возвышаются травы – найдётся средство и от лихоманки, и от загулов срамных.

* * *

На рассвете Евдокия испекла любимый рыбный пирог Лазаря. Ещё горячий – завернула в холстину, чтобы уберечь тепло. Собрала и другие гостинцы: сушёные ягоды да фрукты из закромов, оттуда же – мешочек с лесными орехами. Бережно уложила мягкую рубашку из тонкого льна – в летнюю жару будет кстати. Не забыла и подарок деда Клима – деревянную лошадку.

Дорога к Вышени бежала вдоль лугов да пашен. Червень подходил к концу, готовясь передать права липеню. На днях посеянная греча ещё не взошла. А рожь уже наливалась зерном. Над лугами стоял аромат скошенных трав. С солнцем в зените на поля нисходила звенящая тишина. Время, когда просыпается Хозяин Колос – дух нивы и страж полуденных рубежей. В этот час он обходил свои владенья, и горе тому, кто потревожит его покой тяжёлой работой под палящим солнцем.

Косари пережидали зной, притулившись к стволам в тени берёзовых колок. Мужики и бабы отдыхали, пили квас, тихонько перешёптывались, кто-то уплетал хлеб, запивая простоквашей, а кто-то дремал, раскинувшись прямо на траве. Но обычаи блюли все: до поры надо переждать недобрый час, пока Хозяин обходит свои владения. Даже птицы примолкли.

Евдокия, шагала быстро, радуясь редкой тени от одиноких березок. До Вышени оставалось с полверсты, когда дорога нырнула за невысокий пригорок, скрывавший поворот. Вскоре на фоне голубого неба отчётливо вырисовалась церковь – деревянная, стройная, с тремя куполами, устремлёнными ввысь. И в тот же миг, нарушая застывшую тишину полудня, из-за поворота навстречу выкатил всадник в дорогом кафтане цвета воронова крыла. За ним, грубо вздыбив золотистую тучу пыли, следовал воевода и двое дружинников. Топот копыт прокатился по сухой земле и разнёсся кощунственным эхом по заворожённым полям.

Узнав молодого боярина, Евдокия застыла у обочины, наклонила голову в лёгком поклоне.

Вороной приплясывал под наездником, взбрыкивая от назойливых слепней и оводов. Боярин держался в седле легко, будто прирос к нему: высок, плечист, лицо благородной белизны. Чёрные волосы вились небрежными завитками, а глаза сверкали янтарём – тёплым, но настороженным, словно у могучего лесного зверя, высматривающего добычу.

Воевода мимоходом оглядел знахарку, недовольно скривился и, не сбавляя хода, рявкнул:

– Посторонись, баба! Не видишь – боярин едет!

Слова хлестнули больнее плети. В груди кольнуло, язык горел резким словом, но мысль о Лазаре остановила. Евдокия опустила глаза, шагнула в пыльную траву и покорно склонила голову.

Боярин бросил на неё беглый взгляд с тенью любопытства, но не проронил ни слова. Конный отряд пронёсся мимо и, взметнув вихрь горячей пыли, скрылся из виду.

Евдокия смотрела им вслед. Вот и все их барские манеры. Добра от таких людей ждать не приходится.

Вышень встретила тишиной. Лишь изредка похрюкивали развалившиеся в лужах свиньи, да лениво перебрёхивались сморённые жарой собаки. Ребятишки и те прятались от зноя в прохладе домов.

Знахарка остановилась у церкви, перекрестилась, но заходить не стала, направилась к поповне: за плетнём наливался ягодами колючий шиповник, а у крыльца деловито копошились куры с выводком цыплят. Едва она вошла во двор, как навстречу вылетел неугомонный Ефремка. Веснушчатое личико так и сияло.

– Дюшка пришла! Дюшка, скажи сказку про кота-воркота!

Следом на крыльцо вышел Данила. Евдокия подивилась, как он вытянулся и стал ещё больше похожим на отца Аввакума.

– Прекрати, Ефрем, – строго сказал Данила, – нам велено в храм идти. – Он кивнул Евдокии, лицо его оставалось серьёзным: – Здравствуй, сестра.

– Здравствуй, братец! Как я соскучилась по всем вам. Матушка дома?

– Дома, – ответил Данила и, подхватив младшего под мышку, потащил со двора под его возмущённый писк.

Холодность Данилы была Евдокии не в диковинку. Он всегда отличался от младшего брата: сдержанный, рассудительный, копия отца. А Ефремка… Тот был ласковый рыжий котёнок, солнышко в человечьем обличье.

В сенях стояла густая, медовая духота июньского полдня. Мухи лениво гудели под потолком, а пылинки кружились в косых лучах солнца, пробивающихся сквозь узкие волоки. Евдокия отворила дверь и увидела тётушку у широкой лавки. Попадья разливала душистый квас из большого деревянного жбана по глиняным кринкам.

– Батюшки мои! Дуняша! – воскликнула она, увидев племянницу. – Отколь бог принёс? Заходи скорей, голубушка, присаживайся, – затараторила Гранислава. Она налила квасу в кружку и протянула знахарке. – На, освежись с дороги!

Евдокия притворила за собой дверь, улыбнулась:

– Благодарствую, тётушка. Да я ненадолго. К Лазарю собралась. Обещала после посевной наведаться. Уже и гречиху посеяли – Акулина Гречишница миновала. Иду вот с гостинцами.

– Ишь ты! – Попадья снова взялась за ковш, наполняя кружку. – Ну, хоть на минутку-то присядь! Аввакум ещё не скоро воротится, поговорим спокойненько. – Она припала к кружке, и Евдокия тоже отхлебнула.

– Ну, как живётся-то в новом доме? – поинтересовалась Граня.

– Хорошо живётся, тётушка. Просторно, светло. Иван постарался, с Божьей помощью всё ладно вышло.

Попадья присела рядом, подперла щёку ладонью, взгляд отвела:

– Ох, прости уж, Дуняша, что на новоселье не пришли… – Голос её дрогнул. – Аввакум ни в какую. Ну а я без мужа… Сама ведаешь, негоже.

Евдокия махнула рукой, улыбка стала мягкой и снисходительной:

– Полно, тётушка, всё я понимаю. Никаких обид. Придёт время – навестите.

Граня вздохнула так тяжко, будто камень с души сдвинула:

– Весь он нынче в делах да хлопотах. Всё из-за боярина этого, что свалился на нас, как снег на