жгло: сени проветриваются, пол тёплый, стены сухие. Евдокия ходила босиком – домотканые половички, подаренные матерью на новоселье, приятно щекотали пятки.

За дверью раздались быстрые шаги:

– Дуня! – крикнула Божена. – Ты дома?

– А где ж мне быть, – отозвалась Евдокия, слезая с низенькой лавки.

Божена вошла в избу, раскрасневшаяся, лицо покрывала испарина. За ней вбежал Богдан – босой, с лукошком, накрытым тряпицей.

– Бог в помощь! – сказала невестка. – Сынок, отдай яички тётушке.

Богдан протянул лукошко.

– Да куда мне, родные, свои девать некуда! – улыбнулась знахарка, принимая подарок от племянника.

– Слыхала весть? – Божена плюхнулась на лавку, стянула с головы платок и повойник и начала обмахиваться им. – Гонец из города примчался. Боярин, говорят, пир устраивает в честь детинца. Всех зовут. Из деревень народ тянется, из сёл. Деда Клима, как старосту, почётным гостем пригласили. Мы с Богданушкой с ним поедем. Сил нет, как по Ивану скучаем… Повидаемся хоть да и поглядим, как там бояре живут.

Евдокия, перекладывая яйца из лукошка в корзинку, задумалась. Месяц ещё не прошёл с тех пор, как нашли тело Софьи. Быстро схоронили на Вышенском погосте – и будто забыли. Немного поканючили, мол, смерть нечистая, хоронить бы за оградой, подальше от своих мертвецов… Но Аввакум настоял: мол, сказано – зверь загрыз, и хватит ереси. Пригрозил люду анафемой да всё по-своему сделал. А народ чего? Пошептался, головами покачал – да и забыл, лишь бы попа не злить.

– Дуня? Ты где летаешь?

– А?

– Говорю, ты с нами едешь?

– Не хочется мне. Дел полон дом. Да и чего мне там делать? Кто я?

– Ой, Дуня! Да как же так… Обскажут боярину, кто ты такая да какая важная для наших мест.

Евдокия улыбнулась:

– Для боярина «важные люди» – это у кого хозяйство большое да серебро в сундуках. А я кто? Баба с пучками трав, деревенская лекарка. Для простого человека, может, и важная… А господа всё серебром да златом меряют.

– Тю! Ну хоть с Иваном повидаешься. Чего дома сидеть-то? Поехали!

Подумав, Евдокия согласилась.

– Хорошо, хорошо… Только ради вас да брата. Обещала ему приглядывать за вами. Как одних в дорогу отпускать?

* * *

От Горюново до переправы ехали весело. Дорога петляла меж хлебных полей, заросших папоротниками овражков и липовых перелесков. Воздух гудел от кузнечиков, шмелей да слепней, колосья кланялись каждому колесу.

Объезжая монастырь, Евдокия тяжело вздохнула и перекрестилась, мысленно пообещав, что на обратном пути непременно проведает Лазаря.

На переправе толпился народ. Над рекой гремели голоса, паромщик бранно подгонял мужиков, баб и ребятишек.

– Держи лошадь! – скомандовал Клим, передав вожжи Евдокии, соскочил с телеги и вытащил из-за пазухи грамотку, пошёл договариваться.

Ждать пришлось недолго. Паром – широкий, на бревенчатых понтонах – подошёл к берегу. Дед вернулся, довольно улыбаясь. Богдан прижался к матери, испуганно глядя на воду.

На том берегу кипела жизнь. Люди стекались со всех сторон – по двое, по пятеро, гурьбой. Кто налегке, кто с узлами, кто с мешками.

– Мать честная… – прошептала Евдокия, глядя на толпу. – Как в муравейнике.

Она и представить себе не могла, что столько людей может собраться в одном месте: шум, гам, крики, смех, дух горячей пыли, конского и людского пота.

Божена оглянулась, хмыкнула.

– Вот оно как, Дуня… А ты говорила – ну их, бояр да пиры. Да вон оно, веселье-то где!

Евдокия радости невестки не разделяла. Чем ближе подъезжали к городу, тем сильнее поднималось в ней тревожное чувство – будто оказалась не на своём месте. Дышать вдруг стало трудно. Воздух был плотный, вязкий. В голове стоял гул из голосов, всё сливалось в сплошной шум: говор, смех, крики мужиков и баб, скрип колёс, лай собак, визг детей.

Знахарка ссутулилась, крепко сжимая ручку корзины. Захотелось развернуться и сбежать – назад, в тень родных деревьев, к прохладному ручью, где можно умыться и смыть с себя эту душную тяжесть.

Они подъехали к городу, обнесённому свежим частоколом. У прохода, где стояли двое дружинников с копьями, Клим скомандовал:

– Всё, слезайте. Дальше пешком – через ворота, там гостей принимают.

Божена спрыгнула с телеги, поправила Богдану рубаху и взяла его за руку. Тот пискнул, дёрнулся – ему не терпелось бежать вперёд, разглядывать город. Клим привязал лошадь.

Евдокия слезла последней. Глаза метались, как у загнанного зверя, ноги будто приросли к земле.

– Ты чего, Дуня? – спросила Божена.

– Нехорошо мне что-то… Может, от духоты, – отозвалась Евдокия.

– Пойдём скорее, там передохнём. Иван должен ждать нас на той стороне.

Знахарка засмотрелась на величественное строение, обнесённое свежим частоколом. Наверное, это и есть детинец, подумала она. Укреплённые врата венчали ярко расписанные щиты: на одних – какие-то знаки, на других – лики святых. Башенки поблёскивали смолой. Изнутри, по деревянному мосту, мужики тащили бочки и лавки – сновали, как муравьи.

Под яркими навесами собиралась знать: бояре в цветных кафтанах, старосты в лучших зипунах, воеводы – с богато убранными ножами на поясах. Холопы суетились, расставляли посуду на длинные ряды столов. Евдокия заметила Аввакума. Поп стоял в стороне, говорил что-то боярину, водя пальцем по воздуху. Женщин рядом не было.

Клим махнул рукой.

– Вам туда, к реке. У торговых палаток Иван поджидать должен. А мне – к знатным, – дед важно поднял подбородок, но тут же расплылся в добродушной улыбке.

Евдокия с Боженой свернули в сторону – вниз, к реке. Там, среди недостроенных срубов, толпился простой люд. Торговцы выставили лотки с калачами, свистульками, деревянными скалками и прочей мелочью. Внизу всё ещё казалось сырым и недоделанным. Наверное, про это место и говорил Иван – посад, где селятся ремесленники, торговцы и зажиточные крестьяне.

Евдокия то и дело оглядывалась, боясь потерять из виду Божену с Богданом. Невестка крепко держала сына за руку, одёргивала:

– Не рвись! Стой смирно! Потеряю – батька убьёт!

А Богдан вырывался, тянулся то к дудке, то к булкам, то к чьему-то топору за поясом.

Толпа была сплошной рябью лиц, и Евдокия уже начала теряться, как вдруг – знакомый силуэт. Высокий, светловолосый, лицо загорелое, но родное, красивое… Иван! Она замахала рукой, крикнула – голос утонул в шуме. Он оглянулся. Увидел. Улыбнулся – широко, по-домашнему. Поднял руку в ответ и стал пробираться к ним, расталкивая плечом людской поток.

Иван легко подхватил Богдана на руки – тот завизжал от радости, обвил отца за шею. Божена прижалась к мужу, заглядывая ему в лицо, будто не веря, что вот он, живой, рядом.

Иван хохотнул, поцеловал жену в висок, шагнул к Евдокии –