Телега Клима действительно стояла на берегу, а сам он нервно поглядывал по сторонам. Евдокия подошла и протянула мешочек, сказала с горечью:

– Ох, дедушка, лучше бы я сюда вовсе не приезжала.

Клим удивлённо взглянул на неё, взвесил в руке мешочек, но промолчал. Евдокия села в повозку:

– Поехали скорей…

Только на другом берегу она смогла спокойно вздохнуть и попросила:

– Оставь меня у монастыря, дед. Я к Лазарю хочу заглянуть.

Едва они объехали пригорок, до них донеслись громкие, испуганные крики. Люди бегали и гомонили, явно обсуждая что-то тревожное. Сердце Евдокии дрогнуло от нехорошего предчувствия.

Дед Клим притормозил лошадку у поворота, глухо чертыхнулся и соскочил на землю.

– Поглядим, что за шум, – бросил он, поправляя кушак.

Евдокия слезла следом и пошла за стариком. Голоса становились громче – из-за деревьев доносился тревожный гомон, взволнованные окрики. Обойдя стоявшую у дороги толпу, они двинулись по примятой тропке между кустами. Люди гудели – кто-то крестился, кто-то поминал волков да разбойников.

Евдокия по обрывкам разговоров уже поняла, что сейчас увидит.

На примятой траве лежала девка – та самая, что вчера гуляла во дворе и смущённо краснела под взглядом боярина. Руки раскинуты, глаза раскрыты и устремлены ввысь. На губах застыла блаженная улыбка. Живот раззявлен… как и у Софьи. Всё нутро аккуратно выедено.

На лице – ни брызг крови, ни следов борьбы. Только страшная, тихая безмятежность и лучистые глаза, устремлённые в небо.

– Похоже, волк, – шепнул кто-то сбоку. – Или рысь.

– Да какая рысь! – фыркнули в ответ.

– Точно разбойники то сотворили, душегубы!

– А чего она тут делала? Это же Малушка, боярская чернавка, её у шатров видели, еду носила…

Евдокия стояла поодаль, глядя на девку.

Со стороны переправы послышался стук копыт. Через мгновение на дорогу выехали пятеро дружинников во главе с воеводой. Они обогнули толпу, едва не наезжая на пеших людей.

Евдокия взглянула на воеводу. По бесстрастному выражению его лица понять что-либо было невозможно.

– Всем разойтись! – гаркнул один из дружинников. – Проваливайте!

Люди попятились, кто-то огрызнулся, но всё же начали расходиться. Дед Клим залез на телегу.

Евдокия сказала:

– Поезжай домой… Я пойду к Лазарю…

Но не успела она ступить на тропу к монастырю – путь ей преградил один из дружинников.

– Хода нет!

– Мне в монастырь надобно, – сказала Евдокия.

– Сказано – хода нет!

– Евдокия, пойди сюда, поедем. Опосля навестишь. От греха подальше.

Евдокия сдержалась. Поджала губы, повернулась и молча вернулась к повозке. Уселась. Клим поддал лошадке, и телега тронулась.

В груди у знахарки клокотала ярость – глухая, тяжёлая.

Когда отъехали подальше, Евдокия выпалила:

– Да никакой то не волк и не разбойники тем более! Ты-то хоть, дед, услышь меня, – знахарка с досадой саданула рукой по краю телеги. – Ещё черти эти боярские – не дали толком разглядеть следы!

Дед буркнул через плечо:

– Не наше то дело. И не суйся! Сами разберутся.

– А Софья-то? То тоже не наше дело?

– Цыц! Сказано тебе – не наше то дело.

До дома ехали молча. В голове у знахарки прокручивались события. Как Мстислав обхаживал девку, как она смущалась и прятала взгляд и как после этого воевода её отчитывал. Неспроста всё это…

Дома Евдокия вынула из сундука камешки, затворила двери и, расправив на столе чистую тряпицу, начала трясти туесок, приговаривая:

– Каменья речные, полевые, лесные… к вашей мудрости взываю – покажите мне истину.

Она высыпала камешки на белую тряпицу. Те легли замысловатым полукругом. Один – небольшой, гладкий, медового цвета – вылетел в центр.

В голове в тот миг крутилось одно имя: Мстислав.

Знахарка отложила янтарный камешек в сторонку, сгребая остальные обратно в туесок. Значит, то и вправду дело рук боярина. Только как доказать – да остаться с головой на плечах? Не попрёшь ведь с обвинениями на знать. Да и кто вообще слушать будет – знахарку деревенскую? Обвинят в ереси, анафеме предадут… да и на плаху.

Значит, Мстислав… Интересно, а как он это делает? Неужто боярин – оборотень какой? А может, не он вовсе? Может, воевода? Или тот прикрывает деяния своего господина?

А как же Софья?.. Или к ней тоже боярин клинья подбивал?

Мысли гудели в голове, как разъярённые шершни, путая и пугая знахарку.

* * *

Дни сменяли недели, жару – проливные дожди. Евдокия погрязла в обыденных делах. То солнечный удар у кого, то руку рассекли, то в поле роды начались. Лето пролетало, как лучина прогорала.

Началась жатва.

Большую часть мужиков отпустили со стройки Нового Торга – на сбор урожая, но часть всё ещё оставалась по приказу боярина. Это сильно усложняло и растягивало работы. Измотанные люди возвращались с полей, падали без сил, в сердцах обругивали новую власть.

Те самые мужики, кто в начале лета с гордостью шёл за «новым светом и вольным делом», теперь глядели под ноги, тяжело молчали и ничему не радовались.

Евдокия наравне со всеми работала в поле, а вечером, качаясь от усталости, на негнущихся ногах принимала больных да страждущих. Кто за мазью от трудовых мозолей, кто за зельем от ломоты, кто с прихваченной поясницей, кто с жаром.

Изба пропахла чужим потом. С раннего утра до позднего вечера работа не заканчивалась. Только ближе к ночи, если выдавался час покоя, знахарка позволяла себе умыться холодной водой, сесть на крыльце и молча глядеть в чёрное небо. Мысли не отпускали, возвращались к той Малушке. К Софье. К латырь-камешку.

* * *

Земля под ногами Евдокии поскрипывала. Ни грязи, ни слякоти, лишь иней, тонким серебром покрывший пожухлую траву вдоль плетней. Промозглый воздух резал лёгкие. Чистый, холодный, он пах печным дымком и близкой зимой.

Мимо на телеге проехали соседи, укутанные в тяжёлые тулупы, мерно звенела сбруя. Мальчишки с радостным визгом помчались в сторону Вышени, торопясь к церкви.

На подходе к селу послышался гул голосов. Возле церковных ворот кишел народ из Горюново, Вышени, ближних деревень – мужики и бабы, старики и дети, – толпились, ожидая начала службы. Врата церкви были закрыты, батюшка готовился внутри.

– Едут! – выкрикнул кто-то.

Гомон вмиг стих. Все головы разом повернулись туда, откуда донёсся звон подков. Из утренней дымки проступили всадники, за ними потянулись телеги, нагруженные тяжёлыми тюками, а следом – сами бояре.

Мстислав – впереди всех, на вороном коне. В тёмном, как ночное небо, плаще, подбитом богатым мехом. Холодный, надменный взгляд скользил поверх голов, словно люди были ему не более важны, чем трава у дороги. Слева воевода, лицо – каменная маска. За ними – десяток дружинников, таких