настигал, чтоб всё-таки получить своё? Может, ты своими запретами в нём зверя и пробудил?

– Не городи ерунды, знахарка. Он и сестра его на моих руках выросли. Сызмальства я им как отец. Да, Мстислав падкий на девок, но безобиден. Не мстителен.

– Слухи о распутстве твоего боярина его самого опережают.

Воевода вздохнул тяжело.

– Что есть, то есть. Потому отец его, Олег, и отправил его подальше от Новгорода – чтобы избежать пересудов. А они уже начали ползти. Хотя… Ничего такого там не было. Если только однажды…

– Что ты хочешь сказать?

– Давняя история. Мстислав, ещё совсем мальчишкой, влюбился в чернавку. А девка – видная, ей-богу, как ангел. Мирослава, кроткая да застенчивая, тогда козни плести начала. Ревновала, наверное. Они ж с братом неразлучны были с детства. Да и смерть матери… Сразу после их рождения – тоже отпечаток оставила. Хотя об этом вслух не говорят.

– И что же случилось?

– Мстислав к той чернавке тайком бегал. От Мирославы отдалился. А она – не выдержала. Даже велела мне выпороть девку. Я отказал. А через несколько дней её нашли мёртвой.

Евдокия застыла, как вкопанная. Острой иглой пронзила догадка.

– Миросла-ава… Янтарные глаза… А когда она родилась?

– Перед отъездом из Новгорода справили совершеннолетие.

– Господи милостивый…

Где-то сбоку раздался душераздирающий крик. Затем – хрип, бульканье, будто кто-то захлёбывался в собственной крови.

Меж деревьев метнулся чернильный силуэт – быстрый, бесформенный, как сама ночь.

Евдокия отпрянула, а потом скользнула вслед.

– Стой, дура! – крикнул воевода, бросившись за ней. – Она же порвёт тебя!

Но знахарка всё глубже уходила во тьму и больше всего боялась – что её догадка окажется неверной.

Давным-давно, когда Аглая только-только взяла её в обучение, Евдокия слышала от неё разные истории – про чудищ, которых, казалось, уже нет на земле. Или остались, да так мало, что прячутся в самых тёмных чащах и не показывают лика своего на свет белый, доживают свой век.

Древние существа, что прежде населяли землю, как обычные племена. Полулюди, полузвери. Двудушники, оборотни да иные перевёртыши. Как беролаки – могучий народ, хранители древних знаний, умеющие оборачиваться в грозных медведей. Нет уже того народа… А может, и есть. Только никто их не видит. Аглая говорила: спят они в подземном городе, где-то в бескрайних таёжных лесах, куда не ступает нога человека.

Ещё бабушка рассказывала про народец двоедушников. Хитрые, злые, живут поодиночке, ходят в обличье лис. У тех, говорила Аглая, нутро особенно гнилое. Жить могут вечно, если найдут себе добровольный сосуд. Чаще всего – умирающего младенца, над которым мать в отчаянии взывает о помощи возле леса.

И тогда могла выйти лиса – не всякая, а старая, с хитрыми янтарными глазами да багровой, будто измазанной в крови шерсти. Садилась напротив и предлагала сделку: обещала жизнь обречённому на смерть новорождённому ребёнку – в обмен на сущие пустяки. Матери соглашались. Не ведая, на какую жизнь обрекают своё дитя.

Тварь делила тело с ребёнком до совершеннолетия, а после вытесняла душу и забирала тело себе насовсем. А потом творила страшные злодеяния. Её жертвами становились и дети, и молодые непорочные девки, и парни, не знавшие блуда.

– Она же порвёт тебя!..

Едва Николай успел ухватить за рукав знахарку, как в глубине заснеженных елей прорезал ночь предсмертный крик одного из дружинников. Короткий, захлёбывающийся, срывающийся на хрип.

Воевода поднял меч, дружина сомкнулась полукругом, целилась во тьму самострелами, копьями, но просвистел порыв ледяного ветра – и первый воин повалился, словно прутик, переломленный чьей-то незримой рукой. Второй крик утонул в снежной пыли. Третьего убило без звука: лишь тёмное перо крови взметнулось и хлынуло, прочертив снег.

– Держать строй! – рявкнул Николай, заслоняя Евдокию плечом.

Но сама ночь поднялась на дыбы. Меж деревьев мелькала быстрая тень, оставляя за собой предсмертные крики. Она возникла из ниоткуда и ударом исполинской лапы швырнула воеводу в сторону, впечатывая в ствол дуба. Раздался хруст костей. Николай распластался на снегу и затих.

Евдокия осталась одна. Тварь издевательски медленно шла на знахарку – прогонистая, худая, злобная, как сам лютый голод. С багровой шерстью, будто впитавшей кровавый закат. Глаза горели янтарным пламенем, она приоткрыла узкую пасть, издала тонкий лай, переросший в ласковый, будто детский, напев. Мелодия плела морок.

Тьма рассеялась. И вот уже Евдокия стоит среди цветущего луга. По траве бежит Лазарь – румяный, смеющийся, золотые волосы играют на солнце. Кричит ей:

– Матушка, гляди! Смотри, сколько маков! Давай останемся здесь – здесь хорошо-о-о…

Тёплые слёзы заволокли глаза. Сквозь радость и умиление прорезался родной голос:

– Это неправда, внученька… Борись.

Видение обуглилось пламенем. Стены монастыря рушились, с грохотом падали на землю, монахов живьём пожирал огонь, Лазарь кричал среди пламени. Хриплый, хихикающий лай заглушал другие звуки.

– Нет! – услышала она собственный крик. Поняла: то путы иллюзии. Морок двоедушницы.

Евдокия вжалась спиной в древний дуб.

– Шугарь-Отец! Дух Древний! Внемли! Скверна ходит по священным твоим дебрям! Кровь невинных заливает белый снег! Дай Мне Силы! Дай сокрушить порождение Тьмы! Защитить Детей Солнца!

И ответ пришёл. Спиной, слившейся с Древом-Стражем, она ощутила, как первородная Мощь Земли хлынула в неё.

Морок рассеялся. Тварь стояла напротив на полусогнутых лапах, целясь зубастой пастью в живот знахарки и облизываясь в предвкушении.

Евдокия закричала: голос не принадлежал ей, грянул из самой глубины сознания:

– Жилы верёвками скрутитесь, лапы в камень обратитесь!

Чудовище дернулось, но с места не сдвинулось. Янтарные глаза вспыхнули ужасом.

Знахарка метнулась к Николаю, меч, скользнув из ножен, блеснул сталью. Один-единственный взмах – и голова зверюги покатилась в снег, разбрызгивая чёрную кровь и тускло мерцая гаснущими глазами.

В тот же миг сила покинула знахарку: ноги подкосились, мир померк.

* * *

Вскоре Евдокия пришла в себя. С трудом встала. Пошла, цепляясь за стволы. Каждый шаг отзывался в висках тяжёлым колоколом: бом… бом… Шаг – вдох, шаг – выдох.

Меж деревьев мелькнули силуэты лошадей. Кони сбились в тесный круг, раздувая ноздри, выдыхали густой пар. Евдокия огляделась, выискивая коня воеводы. Вот же он, с белой отметиной во лбу.

– Добрый мой, – хрипнула она и прислонилась щекой к бархатной шкуре. Конь глухо заржал, тронул её плечо мордой.

Евдокия сняла повод, шагнула – подогнулись колени. Она ухватилась за гриву, перевела дух.

– Помоги мне, дружок…

Конь смирно последовал за ней. Дорога обратно показалась бесконечной: она шла зигзагами, ноги увязали в снегу. Несколько раз знахарка падала, увлекая за собой храпящего жеребца, но тот терпеливо поднимал её.

Когда они выбрались к прогалине, окровавленного бока воеводы уже