Евдокия резко отстранилась, поднялась с лавки.

– Что ты ей сказала?

– Дуня, миленькая, не гневайся! Ничего такого – сказала только, что мальца ты из монастыря взяла, усыновила… и сколько годков. Она сразу отстала, больше не расспрашивала. Думаю, не поняла она ничего… Точно не поняла!

Взгляд Евдокии обратился к иконе, застыл на образе Богородицы. Холодной лавиной накрыла тревога, страх стянул горло в тугой узел. Угроза пришла оттуда, откуда не ждала.

* * *

В сочельник Евдокия проснулась среди ночи. В избе было прохладно, угли в печи почти прогорели. Она тихонько подкинула поленья, прислушалась к уютному потрескиванию огня. Невесомой кошкой скользнула в светёлку к Лазарю – тот мирно спал, прижав к щеке деревянного коника.

Евдокия неторопливо оделась, прибрала волосы, повязала тёплый платок. На столе расстелила чистую холстину и принялась укладывать на неё гостинцы для тётушки Граниславы и братьев. Из светёлки вышел сонный Лазарь, улыбнулся, потирая кулачками глаза. Евдокия прижала сына к груди, поцеловала в тёплую макушку.

Вышли из дома в мягкую ночную темень. У двора сестры уже стояли сани, запряжённые старым, но всё ещё бодрым конём. Прохор поправлял упряжь, заметив Евдокию и Лазаря, сдержанно кивнул. В дом заходить не стали, сразу уселись в сани. Дожидались Дашутку. Она повела детей к бабушке Марьяне и деду Климу: слишком малы были, чтобы выдержать долгую службу, да и мороз нынче крепкий. Но вот сестрица вернулась – и тронулись в путь.

До Вышени добрались быстро, ещё затемно. Улица дремала в ожидании праздника, но накатанный снег и жмущиеся к клетям да плетням сани говорили о том, что люди из соседних деревень уже прибыли и коротают время до службы в тёплых избах родни и знакомых.

Граня встретила с тёплой улыбкой. В избе тихо звучал благоговейный шёпот молитвы. Данилка молился на красный угол, рядом сонным котёнком примостился Ефремка. Аввакума дома не было – оно и немудрено: у батюшки в такие важные дни тяжёлая работа, носу из церкви не кажет.

Лазарь тут же присоединился к Даниле и Ефрему, мальчики тихонько перешёптывались. Дашутка с любопытством их оглядывала, видать сравнивала. Евдокия омыла руки и подошла к Граниславе, которая хлопотала в бабьем куте, вымешивая мочёный ячмень да пшеницу для кутьи. Евдокия достала гостинцы, вытащила мешочек с изюмом. Гранислава расширила глаза, спросила вполголоса:

– Откуда, Дунь?

– По осени ещё Иван привёз из Нового Торга, там купцы с югов этого добра везут видимо-невидимо.

– Дык дорогущее, поди?

– Не знаю, Грань. Иван гостинцем передал, я цены не выясняла, только подивилась да порадовалась.

– Эх, кутья нынче богатая будет! С мёдом да с изюмом!

– А то ж, – улыбнулась Евдокия. – Не пора ли нам выходить?

– Скоро уже.

Ночной сумрак постепенно рассеялся, с неба посыпался мелкий снежок. У церкви толпился народ. Лазарь держался рядом, крепко сжимая руку Евдокии.

В сочельник особая служба – Царские часы – началась торжественно. Аввакум читал псалмы и пророчества о пришествии Христа. Лица верующих были светлы и одухотворены. Ефремка держался стойко, как и Лазарь. Оба мальчика, выросшие один в монастыре, а другой в доме священника, переносили службу наравне со взрослыми.

После утрени немного отдохнули и отправились на Великую вечерню. Когда закончилась долгая литургия Василия Великого, народ, негромко переговариваясь, вышел из церкви и разошёлся по домам, чтобы дожидаться первой звезды и поесть, впервые за этот день.

Заявились к Граниславе. Лазарь во все глаза глядел на Аввакума, его сыновей и попадью. Ему было интересно всё: как держится священник в кругу семьи, как ведут себя поповичи, как радушно встречает гостей хозяйка. Все дружно помолились и уселись за стол. Гранислава поставила в середину горшок с кутьёй. Ели неторопливо, молча. Аввакум чинно поблагодарил господа, окинул взглядом семейство и поспешил на службу.

Вскоре и остальные засобирались на всенощную. В церкви народу ещё прибавилось. Среди прихожан, словно лезвием меча, резанул пристальный взгляд Ульянки. Косорылые стояли рядышком и смотрели не на батюшку, не на алтарь, не вглубь себя, как пристало во время торжественной службы. И Ульянка, и Гришка сверлили взглядом мальчика, её Лазаря. Всенощное бдение длилось мучительно долго, и Евдокия снова и снова ловила эти взгляды, неотрывно прикованные к Лазарю. Знахарка осторожно потянула мальчика, чтобы он поменялся с ней местами, и заслонила собой.

Когда всенощная завершилась, народ заметно повеселел, в голосах звучала радость: Христос родился! Обмениваясь объятиями и пожеланиями, люди постепенно покидали храм. Евдокия нарочно задержалась и придержала Лазаря, надеясь, что Ульянка уйдёт и они не встретятся на улице.

Вдруг народ оживился, заголосил, заулюлюкал, вдали послышался звон бубенцов и залихватские выкрики.

Лазарь посмотрел на Евдокию глазами, полными замешательства.

– Что это, матушка? Кто эти люди? Почему они себя так ведут?

Знахарка растерялась, назойливый звон бубенцов перебивал мысли и одновременно пугал. Трудно объяснить ребёнку, который никогда раньше не видел, как простой народ встречает светлый праздник вне стен церкви. А этот звук… Этот звук не сулил ничего хорошего. Евдокия крепко взяла Лазаря за руку и, заслоняя собой, повела из церкви. Позади послышался встревоженный голос батюшки.

Только Евдокия ступила на паперть, перед ней выскочили цветастые сани, увешанные яркими лентами и запряжённые двумя разукрашенными конями. На санях восседали ряженые. Огонь факелов в их руках выхватывал из темноты размалёванные лица. Евдокия замерла. Как во сне, медленно протекли перед ней эти лица семилетней давности: круглое, с длинной седой бородой и коровьими навыкат глазами, и чернявое, меж кроваво-красными губами которого проглядывал зловещий оскал ровных блестящих зубов. Знахарка качнулась, едва не упала. Лазарь придержал её, беспокойно окликая:

– Матушка, что с тобой? Матушка!..

– Всё хорошо, соколик… Сейчас пройдёт.

– Евдокия, – окликнули сзади.

Она обернулась, напоровшись на тяжёлый взгляд Аввакума, подошла ближе.

– Пожаловали, бесовы слуги! И гляди-ка, ведь почитай семь годов их, поганых, не видно было.

– Надобно гонца заслать в Новый Торг, просить боярина Мстислава дружину отправить, чтобы их отсюда поганой метлой гнали, – проговорила Евдокия, задыхаясь от накатившего ужаса.

– Верно говоришь, Евдокия. А то боярин, как город достроил, и носу не кажет в село. Надо бы напомнить, что он теперь за порядки и беспорядки в ответе.

Евдокия сжала ладонь, но поймала лишь пустоту. Сердце окатило кипятком. Она обернулась, ища глазами сына. В ночном сумраке народ потянулся к скоморохам, которые уже рассупонивали лошадей в конце улицы у шинка. Лазарь стоял спиной к Евдокии, а рядом с ним стояли Косорылые. Гришка мотал головой и глядел то на скоморохов, то на Лазаря. Ульянка, склонившись над мальчиком, что-то выговаривала ему с искажённым