Знахарка позвала родителей и сестру. Все вышли из избы. На улице уже толпились люди, собирались родственники и соседи. Евдокия заметила, как из-за поворота выехали сани. Узнав в вознице брата Ивана, она поспешила навстречу. В санях сидела Божена и прижимала к себе сонного Богдана.

Сани остановились, Иван спрыгнул, шагнул к Евдокии, обнял и прошептал:

– Горе какое, сестрица…

Евдокия прижалась к брату и только сейчас позволила себе разрыдаться. Рядом с Иваном она чувствовала себя защищённой от всех бед и напастей. Хотелось рассказать ему, что случилось давеча в Вышени у церкви, получить сочувствие и поддержку. Родня ещё не знала, что произошло, не успели слухи долететь до Горюново. Она могла поделиться этим только с братом, получить совет. Но смерть деда отодвинула личные страхи знахарки на задний план.

– Пойду бабушку проведаю, – сказал брат.

– Постой, Ваня, – остановила Евдокия. – Она просила не тревожить пока. С дедом хочет побыть наедине. Пойдём лучше матери с отцом поможем с приготовлениями. Старушек ещё попросить надо обмыть тело да готовить к отпеванию.

Иван кивнул. Евдокия видела, как брат с трудом сдерживает слёзы. Знахарка вдохнула морозный воздух и подошла к людям, которые толпились у входа в избу.

Скорбно подвывали старухи, которые знали Клима ещё молодым и видным мужиком. Любая из них в девках пошла бы за него, не раздумывая. Завидовали тогда Марьяне, шептались, мол, повезло бабе – такого видного мужика отхватила да верного. А ведь оно так и было. Сколько бы деду глазки ни строили, Марьяне он даже в мыслях не изменял.

Соседи негромко переговаривались.

– Хороший был мужик, крепкий.

– И семью, и деревню в руках держал.

– И сына достойного взрастил.

– Однолюбы они…

– Правда твоя, соседка. Мой вон блудит с кем не попадя да в шинок наведывается, а эти, что Клим, что Ефим – порядочные.

– Ефим по молодости свою Варвару от нечисти спас, до сих пор на руках носит.

– И внук Климов, Иван, в деда пошёл. Оберегает свою Божену, всегда рядом.

– Да, что ни говорите, бабы, хороший род, честный Клим взрастил.

– Дай Бог, чтоб и дальше так было.

– А что дальше будет – неведомо. Такого старосту ещё поискать надо. Не только их семейство, но и всё Горюново осиротело.

Подъехали сани, на которых восседал Аввакум. Лицо его осунулось, под глазами залегли тяжёлые тени. Рядом сидела Гранислава – бледная, с заплаканными глазами. Евдокия подошла к ним.

– Что за напасть, отче… – сдавленно сказала она.

– Гневается Господь на нас, – тихо ответил Аввакум. – Где-то провинились. Одно радует: в ночи я гонца заслал – к боярину. К утру дружина уже лицедеев из села погнала.

– Поделом… – выдохнула Евдокия.

– Ой, горе! Го-о-оре! Иван, Ванечка… Люди!..

Знахарка обернулась. От избы деда и бабушки бежала Божена. Иван кинулся к ней, Евдокия поспешила следом.

– Там… там… – Божена упала на руки Ивану, рыдая. – Бабушка… тоже…

Евдокия сорвалась с места, побежала к дому стариков. Коршуном влетела в горницу – и рухнула на колени у постели. Горячие слёзы двумя ручьями потекли по её настывшим щекам. На кровати рядом с дедом лежала бабушка Марьяна, будто прилегла отдохнуть рядом с мужем, укрыла его и себя одеялом, да так и уснула, положив свою руку ему на грудь. На её лице застыла тихая, спокойная улыбка…

* * *

Осиротевшее Горюново поскорбело, погоревало, да делать нечего. Люди собрали сход и единодушно решили: место старосты Клима займёт его сын Ефрем. Достойный мужик. Семью содержит исправно. Значит, и с деревней справится. Люди ему доверяли.

Евдокия восприняла одновременный уход деда и бабушки тяжело. Да, она понимала: они прожили долгую жизнь в любви, вырастили сына, воспитали внуков, всем успели помочь… Но отпускать родных всегда тяжело. Даже той, кто стоит немного выше прочих и понимает о жизни и смерти больше, чем кто-либо.

Но горевать вечно нельзя. Надо отпустить мёртвых. Надо жить дальше.

– Ваш путь завершён, дорогие мои, – повторила она слова, которые всегда произносила на похоронах. – Мир вам.

Зима стояла сухая и холодная. Ночами на ясную луну и яркие звёзды выли за околицей волки, накликивая жгучие морозы, которые летом непременно аукнутся нестерпимой жарой, гибельной для урожая и всего живого.

Евдокия видела тревожные приметы, загодя обращалась к духам, носила угощения Колосу да Луговику. Не получая от них ясного ответа, жила вполсилы, настороже, предчувствуя неминучие беды.

Лазарь часто заставал Евдокию в печали. Подходил и молча обнимал, от этого на душе у неё становилось не так пусто. Он помогал по хозяйству, вопросов не задавал. После рождественских событий мальчишка будто подрастерялся – меньше выходил со двора, держался в стороне от детворы. Оно и немудрено: его напугали выходки Косорылых, пересуды вышенцев и злые насмешки горюновской детворы. Молился, читал монастырскую книгу – подарок Игумена Ефрема. Евдокия всерьёз опасалась, что он и вовсе замкнется в себе, перестанет выходить из дома.

А жизнь в деревне текла своим чередом. В конце зимы горюновцы отгуляли разудалую Масленицу, продержали Великий пост, встретили Светлое Воскресение.

Незаметно сошёл снег, будто его и не было.

Наступил травень. Евдокия спешила на луг собрать целебные травы, пока их не высушило лето. В том, что скоро грядёт засуха, она больше не сомневалась. Все приметы не говорили – кричали о том. Дуб раньше ясеня лист распустил, а берёзки зазеленели вперёд ольхи. Черёмуха зацвела буйно и не в своё время. Пчёлы злобно гудели и жалили. С деревьев свисали серебристые нити паутины, словно те распустили седые косы. В небе сверкали молнии и зарницы, но грома не было, как и дождя.

В невысокой и не слишком густой мураве сияли солнышками первоцветы, белели звёздочки ветрениц, кивала мохнатыми головками сон-трава, цветками-гребешками цвета желтого цыплячьего пуха радовала глаз хохлатка, над розовыми и синими медуницами жужжали пчёлы. Цветы выстрелили одновременно, словно торопились вырасти, набрать бутоны, зацвести до наступления зноя, успеть дать семена и отойти ко сну до будущей весны.

Лазарь бегал по пёстрому лугу, раскинув руки.

– Хорошо-то как, матушка! – восторженно кричал он.

– Да, сынок, такая красивая земля наша: смотришь – не насмотришься, дышишь – не надышишься, – подтвердила знахарка, с любовью наблюдая за сыном.

– Вот бы остаться тут навсегда! – неожиданно сказал он, остановившись рядом.

Евдокия вздрогнула и побледнела. Сам того не ведая, сынок почти слово в слово повторил то, что он говорил в страшном сне, мучившим Евдокию ещё зимой. Она хорошо помнила, чем закончился тот сон.

– Матушка, а это что за цветочки? – спросил Лазарь. – Гляди, какие маленькие и плачут, будто обидел