злобой лицом. Евдокия рванулась коршуном, выдернула от Косорылых Лазаря, заслонила собой и прошипела змеёй в лицо Ульянке:

– Не с-смей!

Ульянка выпрямилась. На её лице торжествовала ехидная ухмылка, глаза сузились, и, прежде чем Евдокия поняла, что подтвердила Ульянкины догадки, та раскрыла рот и заголосила:

– Люди добрые, а что творится-то?!

Немногочисленные сельчане, праздно гуляющие у церкви, тут же устремили на неё жадные взоры, раскрыли падкие на зрелища рты.

– Дунька, знахарка-то наша, чего учудила! Вы гляньте, гляньте! – Ульянка попыталась схватить Лазаря и выпихнуть его в толпу, но Евдокия хлестнула её по руке, загораживая мальчика собой. – Бесёнка нечистого в деревню приволокла! Змеёныша пригрела! Смотрите, люди! И папаша его пожаловал тотчас! Почуял своё бесово семя!

– Замолчи, дурная! – вдруг рявкнул Аввакум, расталкивая народ. – Совсем из ума выжила!

– Отче, а ты с каких это пор бесово отродье защищаешь? Или не он это?! В светлый праздник Рождества Христова такое зло среди нас ходит!

Люди заговорили, зашумели, все взгляды устремились на Евдокию. Знахарка ощущала, как дрожит за её спиной Лазарь.

– Евдокия, уведи мальца в дом, – велел Аввакум.

Знахарка стояла, как загнанная волчица, защищающая своего волчонка. Впервые её сковал страх перед теми, кого она лечила и оберегала, перед теми, кого поклялась защищать. И Дашутка с Прошкой куда-то пропали. Видать, уже уехали в Горюново, даже не попрощавшись. Сзади раздался дрожащий голос Лазаря:

– Матушка… чего они хотят? Почему смотрят так?..

– Не бойся, сынок, они просто перепутали…

Ульянка залилась противным истеричным смехом:

– Сынок?! Во даёт! Сыно-о-ок! Не гоже дитю лгать! Людям лжёте перед вратами храма, так хоть бесёнку правду скажите, чейный он!

– Замолчи, – сквозь зубы процедила знахарка, – или…

– Что или? Спортишь меня?! Вы слышали, люди добрые, слышали? Бесёнка защищает, а честной женщине угрожает!

– Вот тебе и знахарка! Бесова мамаша! – поддакнул Гришка, обнимая жену.

Народ загомонил:

– Это правда?

– Что Ульянка такое несёт?

– Что за ребёнок, чейный он?

– Да то бесёнок, которого Ульянка же и понесла от скомороха. Сынок её нечистый!

– Его же вывезли в лес и живьём зарыли!

– Да нет же, его в божедомку прикопали.

– А я слыхала, его сам Аввакум утопил.

– Люди, окститесь! Чего вы несёте! – грозно прикрикнул Аввакум. – Светлый праздник наступил, Рождество Христово, а вы тут устроили! Кого вы слушаете? Глупая баба обезумела!

– Обезумела, значит? – взъярилась Ульянка. – Так поклянитесь, отче, вместе со знахаркой!

– Поклянитесь, что это не бесово семя! – задиристо орал Гришка, осмелевший от того, что выдалась возможность вот так, прилюдно, уличить во лжи самого батюшку.

Народ притих, поглядывая с вызовом на Евдокию и Аввакума. Евдокия расправила плечи, крепко держа Лазаря за руку. Шагнула вперёд.

– Мой это сын. Мой! Из монастыря его взяла. Чистый душой и разумом этот ребёнок. Под присмотром монахов рос, в послушаниях и молитвах. Нет в нём зла. Кому вы верите? Ульянке? Матери, которая дитя своё, как котёнка паршивого, выкинула, или мне – той, кто денно и нощно ваших детей, жён, мужей, отцов и матерей выхаживал, от нечисти берёг, не жалея ни сил, ни времени?!

Люди молчали, склонили головы. Евдокия чувствовала, как Лазарь дрожит всем телом, и вовсе не от мороза. Гнев подступил к горлу, сделай кто-то хоть шаг к ребёнку – знахарка за себя не поручилась бы. Она оглядела толпу и остановила взгляд на Ульянке.

– Не смей к нему приближаться, иначе худо будет, – сказала, как отрезала.

Они прошли сквозь толпу и направились прочь, растворяясь в ночи.

Всю дорогу до дома Лазарь молчал. В потёмках Евдокия не могла разглядеть выражения его лица. Добравшись домой, знахарка быстро растопила печь, посадила Лазаря напротив и принялась растирать его посиневшие от холода руки и ноги.

– Сейчас, сыночек, сейчас, родненький… – она посмотрела в его полные слёз глаза и обмерла.

В левом глазу виднелось бледное коричневое пятнышко, точно мягкая смола вытекла из-под века и кляксой разлилась по краю радужки.

– Сыночек… – Евдокия прижала его к груди, целуя в макушку, – не верь им, не верь… Не ведают они, что говорят. Они не знают тебя.

– Матушка… Это правда? – всхлипнул он приглушённо, уткнувшись лицом в её грудь. Горячие слёзы пропитали ткань, обожгли кожу.

– Нет же, нет! – Евдокия осеклась.

Поняла, что уподобилась Ульянке. Перевирать правду, а тем более отрицать её, нельзя – только хуже сделаешь. Она присела рядом, хотела заговорить, но в мысли ворвался истошный вой псов за стенами избы. В печи затрещало, заискрило. В дверь загрохотали тяжёлые удары. Евдокия вскочила с лавки, предчувствуя беду. Страх сковал её ноги и не давал сдвинуться с места. Самые страшные образы полезли в голову.

Из-за двери послышался голос Прошки:

– Евдокия, открой скорее!

Знахарка кинулась к двери, сдвинула засов. Прохор не вошёл, через порог выдавил, сдерживая слёзы:

– Дед Клим умер…

Во второй раз за эту ночь Евдокия ощутила, как мир рассыпается под её ногами. Держась за косяк, она сползла на пол. Прошка всхлипнул по-бабьи:

– Ты нужна там… Ты нужна бабушке Марьяне.

– Сейчас… сейчас… – с трудом проговорила знахарка, глядя на притихшего, испуганного Лазаря.

Евдокия уложила сына в постель, не решившись тащить его с собой. Он выбился из сил за эти дни, а ночные события ударили по ребёнку непосильной тяжестью. Пообещав вернуться днём, она обратилась к Кутнику:

– Хозяюшко, Кутник, побереги мальчика, пока меня нет.

Уже на подходе к дому деда и бабушки знахарка услышала скорбные завывания. К горлу подступил ком. Она переступила порог. На лавке сидела мать, рядом с ней Дашутка, на бледных лицах обеих – скорбь, в глазах – слёзы. Отец стоял в стороне, а у постели, сгорбившись, сидела бабушка Марьяна, держа сухонькой рукой большую ладонь деда Клима. Евдокия подошла ближе. Дед Клим вовсе не походил на покойника – казалось, он просто заснул. Лёгкая, чуть заметная улыбка застыла на его неподвижном лице.

Прошку отправили в Вышень – оповестить отца Аввакума, пригласить на отпевание. Под утро все измученные бессонной ночью сидели молча. Каждый вспоминал Клима, каждый знал его с особенной стороны, каждый понимал, что без деда осиротеет, потеряет опору. Евдокия приобняла бабушку. Видела, что Марьяна не проронила ни единой слезинки: просто сидела и смотрела на любимого. Евдокия чувствовала, какая огромная дыра разверзлась внутри бабушки, опустошив её жизнь. О любви деда и бабушки можно было слагать легенды. Евдокия знала их историю – бабушка Аглая рассказывала ей, как Марьяна не отступила, не побоялась нечистого и пошла на ту сторону спасать мужа. Евдокия восхищалась ею.

Бабушка ласково взглянула на Евдокию и тихо попросила:

– Внученька, оставь меня с ним ненадолго.