А к реке – посад тянется. Там простой люд селится: ремесленники, купцы, да те, кто с рекой неразлучен.

Евдокия внимательно слушала, впитывая каждое слово, ловя интонации, вглядываясь в то, что он показывал. Внизу, у самой воды, кипела жизнь: по пристаням сновали люди, разгружали лодки, что-то кричали, смеялись. Даже с этого берега чувствовалась та особая живая сила, которую даёт место, где строится будущее.

– Вон там торг, – сказал Николай, поймав её взгляд. – Заморские товары сюда пойдут, и наши, из Новгорода, из Киева. Живой будет город, шумный.

– Всё у тебя так складно выходит. – Евдокия сдержанно улыбнулась.

– А иначе и быть не должно, – ответил он. – Людям нужно место, где будет и кров, и работа, и защита. Так живём. Так и должны жить.

За их спинами возвышался Черногорский монастырь – строгий, молчаливый. Ударил колокол, напоминая о времени, которое неумолимо движется вперёд. Евдокия обернулась к Николаю:

– А правда говорят, у каждого города душа есть?

– Правда, – тихо сказал он. – И ты теперь часть этой души. Город, как человек: рождается, растёт, крепнет. А рядом с ним и мы становимся сильнее.

Она долго смотрела на строящийся град, чувствуя внутри тепло и уверенность. Она была нужна здесь. Была частью чего-то большого. Её сердце отзывалось на гул стройки, и она поняла: Новый Торг станет для неё не просто местом, а домом, где она ещё пригодится.

Они вернулись к воротам монастыря. Постояли молча. Николай хотел что-то сказать, но в этот момент створки распахнулись, и на пороге показался Лазарь. Следом за ним вышел Ефрем и с грустью сказал:

– Наступил день, когда Лазарь смог сделать свой выбор. И он его сделал.

Евдокия замерла в ожидании. Лазарь подбежал к ней, его тёплая ладошка скользнула в её ладонь.

Пряча слёзы радости, она наклонилась, пошарила в своей необъятной сумке и вытащила оттуда деревянную лошадку – подарок деда Клима.

И они пошли по дорожке. Домой.

Посыпать голову пеплом

Листогной – внук сентября и сын октября, а зиме родной батюшка – распахнул ворота для дочери. И она ворвалась в Горюново с хрусткими снегами, ранним гладким льдом на речке Чернышке, яркими звёздами по ночам.

Евдокия качала головой: не к добру всё это. Известное дело: если лёд грудой, то и хлеба будет грудой, если лёд гладок, то и в амбарах будет гладко. Звёздные ночи предвещали морозы и зимнюю стужу, за которой придёт знойное лето – угроза урожаю.

Но то будет на следующий год. А пока Горюново не горевало. Деревня жила своей обычной жизнью. Во дворах перестукивались мялицы и цепы. Люди обминали лён, продолжали обмолачивать хлеб.

Девки устраивали всеобщие угощения, молились на хороших женихов. Ведь, коли нет паренька, не выйдешь за пенька. Не бывав, девке замуж хочется. Многие бабы, побывав, каялись. Рыбаки хвалились уловом, охотники напротив – тишком пробирались из леса: оберегали добычу от дурного глаза. Молодёжь устраивала вечерние посиделки, пела песни, плясала, играла в «поцелуйные» игры.

В доме Евдокии к запахам свежего хлеба и сушёных трав подмешался новый – запах ладана, который Лазарь принёс с собой из монастыря. Комочки древесной смолы дымились в красном углу, пока он молился, наполняя горницу благоговейным ароматом. В первое время Евдокия наблюдала за этим действом со стороны, но потом всё чаще становилась рядом и беззвучно молилась, взывала Господа не допустить бед, приближение которых она ощущала чутким знахарским сердцем.

Лазарь на новом месте потихоньку осваивался. Он вслушивался в незнакомые звуки, что для знахарки были частью привычной жизни. Его внимание притягивало всё: как трещат в печи поленья, как поскрипывают оседающими брёвнами стены, как ворочается за печью Кутник, как перетявкиваются псы во дворах и воют за околицей чуявшие приближение морозов волки.

В дом вернулось и лоскутное одеялко, что семь лет назад покинуло стены бабушкиной избы вместе с неродным, но столь желанным ребёнком. Всё вернулось на круги своя. И в этом тихом счастье они теперь жили: привыкали друг к другу, подолгу сидели за столом, разговаривали. Лазарь задавал вопросы – вдумчиво, серьёзно. Евдокия отвечала, вглядываясь в его любознательные лазоревые глаза, стараясь удержать эти мгновения, как тепло в ладонях.

Он водил пальчиком по замысловатым узорам: радостно – по светлым лоскуткам и бегло, едва касаясь, – по тёмным.

– Матушка? А почему тёмных лоскутков больше?

– Когда у меня всё было хорошо, я пришивала светлый, весёленький, – ответила Евдокия.

– А когда было плохо – тёмный? – подхватил смышлёный мальчишка. – Я это чувствую, знаю. От красивых лоскутков идёт тепло. Ещё в монастыре грел об них руки. А от тёмных пальцы мёрзнут. Матушка… – он взглянул на неё. – А почему ты отдала меня в монастырь? Тебе было плохо со мной?

Евдокия закусила губу. В голове ударил колокол. Горячая волна тревоги пошла изнутри, обжигая щёки.

Она ждала этот вопрос. Каждый раз, когда приходила в монастырь, каждый раз, переступая врата сиротского двора, боялась – спросит. И каждый раз не знала, что ответить. Как сказать и не очернить той правдой его чистую душу?

– Матушка?.. – Лазарь тронул её за руку. Евдокия вздрогнула.

– Родной мой. – Она накрыла его ладонь своей, стараясь унять дрожь в голосе. – Ты был в опасности. Я не могла тебя защитить. Потому отец Аввакум увёз тебя в обитель. Это всё, что я могу сейчас рассказать. Но обещаю: придёт время – ты узнаешь правду. Поверь, сейчас тебе это не нужно. Сейчас опасность миновала. Я никому не дам тебя обидеть.

– Матушка… Те, от кого ты хотела меня защитить… Они больше не желают мне зла?

– Не желают, соколик мой. Они уже забыли… Много времени прошло.

Евдокия взглянула на красный угол. Вглядываясь в строгие глаза Богородицы, мысленно попросила, чтобы так и было.

Лазарь поднялся с лавки, обнял Евдокию.

– Пойдём спать, матушка… Утро вечера мудренее.

– Пойдём, касатик мой.

Евдокия укрыла Лазаря другим – тёплым – одеялом, подоткнула края, провела ладонью по мягким волосам и поцеловала в лоб. Мальчик почти сразу засопел, лишь губы едва шевельнулись – будто силился что-то сказать, но сон его опередил. Евдокия посидела рядом, глядя, как спокойно поднимается и опускается его грудь.

Вернувшись в горницу, присела у печи. Тепло ласково обнимало со всех сторон, но мысль не отпускала. Грудь опалил вопрос сына. Она глядела в огонь, думала, сколько ещё испытаний придётся пройти.

Вдруг из печной темноты отделилось лёгкое, невесомое облачко с двумя крохотными огоньками внутри и неторопливо двинулось через горницу. Евдокия затаилась. Облачко пересекло избу и перетекло в светёлку.