– А у тебя такой мысли будто не возникало? Ну, так запри меня в темницу, если в моих словах нет правды.

– Не боярина то рук дело. Даже думать об этом не смей. А уж говорить – и подавно.

Евдокия выдернула руку.

– Если моя помощь более не нужна, я пойду.

– Ступай, коль сказать больше нечего. – Он наградил её исчерпывающим, тяжёлым взглядом, в котором ясно читалось: «Держи язык за зубами, а не то худо будет».

Евдокия пошагала прочь, увязая в глубоком снегу. По словам и лицу воеводы ей стало ясно – он либо сомневается, либо очень хорошо притворяется.

Она решила заглянуть в Вышень – узнать, не объявилась ли Агафья. По пути завернула к Граниславе. Попадья встретила Евдокию со слезами на глазах: младшенький, Ефрем, захворал.

– Уже было хотела за тобой идти, а тебя, гляди, сам Господь послал! Евдокиюшка, помоги…

Знахарка не колебалась – вынула из сумы травки да корешки, в который раз помянув добрым словом бабушку Аглаю, что сызмальства приучила держать нужное под рукой.

Провозилась до самого вечера, борясь с жаром: поила, втирала, отваривала, шептала. И напрочь забыла, зачем пришла в село. Когда с вечерни вернулся Аввакум, он лишь молча глянул на попадью, окинул холодным взглядом Евдокию и, помолясь, сел ужинать, даже не спросил, как сын.

Знахарка и раньше чувствовала: с самого рождения Аввакум был холоден к Ефрему. Оно и понятно – считал, будто тот родился рыжим ему в наказание. Но переубеждать? Бесполезно. Поп вбил себе в голову – не выбьешь.

– Ну, всё, пойду я. Жар спал. Я оставила настойку и травы – пои его, Граня, почаще. На рассвете должно полегчать.

– Куда ж ты потемну? Ночь на дворе, да ещё и метёт! Оставайся, утром пойдёшь.

– Нет, тётушка, негоже это. Не хочу смущать да и по иному делу я приходила. Пойду.

Обнялась с тёткой, поклонилась Аввакуму и вышла на крыльцо.

На улице и вправду мело. Ветер заметал, снег резал глаза. Вот тебе и Покров! Октябрь-листопад валил снегом уж третий день. Евдокия подняла ворот свиты и, щурясь, пошла со двора. Возле церкви, на паперти, кто-то лежал. Из-за снегопада не разобрать.

Руки затряслись, когда в снежном мареве она заметила чёрную, прогонистую тень. В темноте горели два янтарных глаза.

Знахарка кинулась к паперти. Увидела – и похолодела до самых костей.

Головой к вратам церкви лежала Агафья. Открытые глаза – снег уже начал забивать ресницы. На губах застыла блаженная улыбка. Руки раскинуты. А вокруг, на белоснежном покрывале, расплывалось алое пятно…

Издалека, будто из самого леса, донёсся звериный лай. Он удалялся, приглушённый снежной вьюгой.

Евдокия уж было хотела метнуться к билу, дабы поднять тревогу, но сзади, меж изб, вновь раздался мерзкий, хихикающий лай – до дрожи в спине и коленях. Временами он срывался на человеческий смех: скрипучий, злобный, с издёвкой, и слышался то тут, то там, сбивая с толку.

Она обернулась. Застыла, вглядываясь в густое мельтешение снега. Там, в проулке, в черноте между избами кто-то стоял. Знахарка чувствовала тяжёлый взгляд, слышала отрывистое дыхание. Таинственная тень кралась, не торопясь. Будто хищник, уверенный, что жертва уже загнана в ловушку.

Сердце застучало в ушах. Евдокия шагнула ближе к срубу церкви, упёрлась спиной в холодную стену. Снег валил всё сильнее. Тени шевелились.

Слева послышались быстрые шаги – знахарка замерла.

– Евдокия?!

На паперть вышел Аввакум.

– Чего ты здесь… – начал он, но осёкся, увидев тело у дверей церкви.

Он сделал несколько несмелых шагов – и остановился, побледнел. Застыл, глядя на Агафью.

– Господи, спаси и помилуй… – прошептал он и торопливо перекрестился.

– Возвращайся в дом скорее, батюшка, – выдохнула Евдокия, глядя в сторону, где в снегу снова шевельнулась тень.

Но было уже поздно – на улицу вынырнула чёрная, размером с лошадь, только тощая и прогонистая фигура. Она медленно шагала, переставляя тонкие лапы крест-накрест. Два янтарных глаза сверкали на запачканной в красном морде. Чёрный мех переливался рыжими искрами.

Евдокия услышала, как поп читал молитвы и, переступая мелкими шажками, двигался ко входу в церковь.

Господи, дай и мне сил справиться с тварью адовой, кем бы она ни была…

Тварь повела ушами, поводила острой мордой и приготовилась к прыжку. Знахарка крикнула:

– Жилы – верёвками скрутитесь! Лапы – в камень обратитесь!

Зверюгу это не остановило – прыгнула. Легко, грациозно, несмотря на свои размеры.

Евдокия вжалась всем телом в стену церкви, готовясь к смерти. Лишь успела прошептать:

– Господи, спаси и сохрани Лазаря…

Гудящую тишину прорезал свист – за ним нарастающий конный топот.

Евдокия открыла глаза. Жуткой твари перед ней не было. Мимо пронеслись дружинники с копьями. Возле знахарки остановился Николай, протянул руку:

– Давай скорей.

Евдокия не успела опомниться, как уже сидела на коне впереди воеводы. Они бросились следом за ускользающей тенью.

В лес ворвались верхом, но кони быстро начали вязнуть в глубоком, рыхлом снегу и, фыркая, отказывались идти дальше. Пришлось спешиться. Евдокия шептала под нос, почти беззвучно:

– Прости нас, Шугарь-батюшка…

Молилась и просила прощения у леса – за то, что пришли в час ночной, нарушив все законы.

По команде воеводы дружинники рассыпались в темноте, пробираясь по крупным следам зверюги. Шли осторожно, молча, с самострелами и мечами наготове.

Евдокия подошла к Николаю:

– Разумно ли, скажи, хищника искать в его же логове? Да ещё в такой тьме?

– Нет у нас времени до утра дожидаться, – ответил он резко. – Видишь ведь: оно не ждёт. Ни дня, ни часа не подбирает. И мы мешкать не можем.

– А меня зачем поволок? Что с меня проку?

Николай остановился. Сказал, не обернувшись:

– Будешь полезна. Не сомневайся.

Евдокия похолодела. Что он задумал?..

– Скажи, Николай, была ли Агафья в покоях у Мстислава?

– Какая Агафья?

– Та, что у церкви сейчас распотрошённая лежит!

– Не было её. И тех других я от него отвадил.

– Как же так?

– Молодой боярин, ветреный. Падок он на девичью красоту да на невинность. Но по приказу отца его я слежу, чтоб не блудил с молодыми девками, чтоб не портил их.

Евдокия остановилась.

– Как же ты следишь, коли после того, как Мстислав глянет на девку, их потом находят мёртвыми, с блаженной ухмылкой на лице?

– Не ведаю я того! В палаты Мстислава им хода не было. Да, общался боярин с ними, миловался, но и только. Никого он не тронул, а что с ними потом случалось – ни мне, ни ему не ведомо.

– Может, он в гневе их