коснулось первое зарево рассвета. Николай был без сознания, дыхание еле слышно шипело в разорванной груди.

– Ну же, – прошептала Евдокия и похлопала коня по шее. Он опустился на колени. С трудом, преодолевая слабость, знахарка ухватила Николая под мышки, затащила его на спину коня, села рядом, придерживая бесчувственное тело.

– К монастырю, милый…

Жеребец поднялся. Медленно ступая, повёз двоих от страшного места.

Рассвет тянулся за спиной тонкой, дрожащей полосой, когда тёмно-серые стены Черногорской обители выросли из тумана. Конь донёс их до ворот и, фыркнув, остановился.

Глухие голоса, приглушённые возгласы, шёпот молитвы влились в гулкое эхо. Веки наливались свинцом, но Евдокия всё же увидела:

…как монахи подняли Николая, и пятна крови, падая с кольчуги, чертили на снегу алые росчерки.

…как её саму поддержали под локти – ноги вдруг одеревенели, силы кончились – и повели.

– Она не ранена, – сказал один из иноков. Шершавая ряса скользнула по щеке.

– В лазарет, – коротко велел настоятель Ефрем.

Евдокия хотела сказать, что должна быть рядом с воеводой, но губы дрогнули. Перед глазами поплыла чёрная бахрома капюшонов.

…тёплый сумрачный коридор, смолёные брёвна, дрожащие факелы.

…колокол над крышей, тяжкий, как удар сердца: бом… бом…

Её уложили на лавку, заботливо накрыли овчиной.

В глазах расплылся дрожащий язычок лампады. Евдокия слышала свист ветра в узком волоке, где ей почудилось далёкое, зловещее хихиканье. Звук рассыпался ледяным звоном и угас. Тьма сомкнулась, бережно укрыв знахарку с головой.

* * *

Евдокия открыла глаза. Над ней тяжёлым колпаком смыкалась темнота кельи. Сердце билось в горле. Перед глазами ещё стояло жуткое видение: горящие янтарные глаза, вынырнувшие из мрака, вытянутая пасть, багровая шерсть, сгусток зла.

Знахарку затрясло. Несколько мгновений ушло, чтобы понять: зверя нет. Всё прошло. Всё позади.

Она села, нашарила свиту, оделась, вышла в тёмный коридор, опираясь на стену. Зашагала к лазарету. Внутри стоял полумрак, пахло смертью. Тусклый свет лучины освещал фигуру, лежащую на топчане. Николай. Белое лицо, неподвижное, будто вырезанное из дерева. Грудь под повязками вздымалась тяжело, со страшными хрипами, ткань пропиталась кровью. Рядом стоял монах, вливал что-то белое с проседью в рот воеводы через трубочку. Маковое молочко, – поняла Евдокия. Монах заметил её. В его глазах она прочла обречённость. Евдокия бросилась к выходу, пробежала дворами к келье настоятеля. Игумен сидел над бумагами, Евдокия взмолилась, чтобы тот благословил её на лечение воеводы. Ефрем не противился, благословил.

Начались долгие дни и бессонные ночи. Лазарет пропах смертью. Запах крови и гноя, смешивался с запахами отваров, трав и дымом окуривания. Стоны и бред Николая перемежались с заговорами Евдокии. Монахи не вмешивались. Только молились беспрестанно.

В монастырь приезжал боярин Мстислав. Вошёл с хмурым лицом, долго молчал, стоя у изголовья воеводы. После рассказал, что Мирослава пропала в тот же день, когда тварь объявилась в селе. Боярин был уверен, что чудовище убило его сестру, только вот тело её так и не нашли. Евдокия молчала, не смела сказать правду.

* * *

На исходе второй недели Николай открыл глаза. Евдокия потрогала ладонью лоб воеводы: жара нет. На его вопросительный взгляд обсказала новости: горожане прошли торжественным шествием с головой зверя, насаженной на палку, а потом сожгли вместе с телом. Боярыню Мирославу похоронили. Правда, людям говорить не стали, что хоронят пустой гроб. Народ успокоился. Евдокия поделилась с воеводой своими мыслями: Мирослава была двудушницей, но лисья душа в ней спала до совершеннолетия.

Николай слушал молча. В его взгляде читалась благодарность за спасённую жизнь и ещё что-то – неуловимое, тяжёлое. Он жестом попросил её присесть рядом и, немного помолчав, заговорил несмело:

– Прости меня, Евдокия, – он взял её за руку. – Я ведь тебя как приманку в лес потащил. Ты ведь маленькая, красивая – как раз такая, каких эта тварь любит…

Евдокия возмущённо вырвала руку.

– Погоди ты, не гневайся, – продолжал воевода слабым голосом. – Я понадеялся, что сумею тебя защитить, а ты сама справилась. Ещё и мне жизнь спасла. Прости.

– Ладно, чего уж, – ответила она. – Я только одного понять не могу: как душа демонической лисы проникла в тело боярыни.

– Там, в лесу, я рассказал тебе, что мать Мирославы и Мстислава умерла при родах… помнишь?

Евдокия кивнула.

– Это не вся история. Правда – куда страшнее. Боярыня Анна была тогда на сносях. Возвращалась из собора – она была очень набожной. Дорога домой шла через лес. Там на повозку напали душегубы. Перерезали всех: и Анну, и слуг.

Он замолчал, лицо его помрачнело. Евдокия слушала, не перебивая.

– Когда мы нашли повозку… Анна уже была мертва. На животе – рваная рана от клинка. А у её раскинутых ног – два попискивающих едва живых комочка. Мстислав и Мирослава. Рядом – мёртвая лиса, почти чёрная, больше обычной.

Олег был убит горем. Анна была ему очень дорога. Но он благодарил Бога, что дети выжили. Повитухи качали головами, говорили, что у Анны начались преждевременные роды – от страха. У Мстислава остался на спине страшный шрам. Наверное, когда Анну пырнули, досталось и ему. Странно другое… – он взглянул на Евдокию. – У Мирославы тоже был шрамик за ухом. Маленький, почти незаметный, уже заживший, когда её впервые осмотрели.

– Теперь всё становится ясно, – прошептала Евдокия. – Анна, умирая, разрешилась двойней. Мстислав родился живым. А Мирославу, видать, клинок всё же достал. Она родилась мёртвой. Анна взывала о помощи. И кто-то услышал.

Она посмотрела в сторону, будто видела воочию ту ночь.

– Двудушница… лисица. Вышла к ней. Предложила сделку: она оживит девочку, но займёт её тело. Анна в отчаянии согласилась. Не понимая, на что обрекает дочь.

В лазарете воцарилась тишина. Николай смотрел на Евдокию, и оба понимали: теперь они связаны страшной тайной, которая должна навсегда остаться в этих стенах. Воевода взял с неё слово, что она никогда и никому не расскажет о том, что стало им известно. Евдокия поклялась.

* * *

Знахарка вышла за тяжёлые монастырские ворота, и прохладный ветер тронул её щёки, окрасив лёгким румянцем. Она неспешно шла по тропке, обрамлённой густыми деревьями и подтаявшим снегом, и вскоре вышла на высокий берег Чёрной речки. Следом за ней, слегка прихрамывая, шагал Николай. Остановившись рядом, он улыбнулся и посмотрел вдаль, туда, где на другом берегу раскинулся город.

– Вот он, Евдокия, новый град, – сказал он с гордостью в голосе.

Знахарка смотрела, не отрываясь. На приподнятом правом берегу, над самой рекой, вырос город.

– Вон там, – продолжал Николай, – станут жить бояре да богатые ремесленники. Видишь, дома уже стоят крепко, дворы тыном огорожены.