перебираться надо. Там твоего мальчонку никто не знает, а тут – и ты, и он под ударом. Да и… – он наклонился ближе, понизив голос, – в Киеве князь Всеволод почил. С юга половцы ползут, по всей земле тревожные вести. Народ ропщет, в лесах сходы волхвов замечены. А в Новгороде уже ересь распространяют – мол, смерть Всеволода и эта жара лютая – знак, что боги гневаются. Грядёт что-то тёмное.

Евдокия молчала, закусив губу и нервно теребя концы платка.

Он выпрямился.

– Ну, что ты молчишь? Я не смогу защитить вас здесь. Но если переберётесь в город, там под присмотром будете. Сейчас свезло, что мы как раз границу земли боярской объезжали. А не свезло бы – кто знает, куда бы твой малец утёк… и в чьи руки попал.

– Не могу я народ оставить и сбежать, – пробормотала знахарка. – Крепкими верёвками старых обетов держит меня Горюново.

– Подумай о себе, Евдокия. О сыне подумай. В других деревнях и без знахарей как-то живут – и тут приспособятся.

– Ты не понимаешь… – знахарка вырвала руку.

– Тяжёлую ношу ты на себя взвалила, Евдокия. Сама не справляешься – и помощь не принимаешь.

Воевода поднялся, прошёл к дверям. На пороге остановился, сказал, не оборачиваясь:

– Если передумаешь – ты знаешь, где меня найти. Брат твой правильно сделал, что ушёл отсюда. Глядишь… и ты когда-нибудь это поймёшь.

Когда топот копыт стих, Евдокия поднялась, налила в корыто воды, положила на лавку чистую рубаху и порты. Позвала негромко.

Мальчик вышел в горницу с опущенной головой. Подошёл вплотную. Евдокия принялась вынимать из его волос веточки, налипшие листья и хвоинки.

– Ты меня так напугал, соколик… Зачем же ты убежал?..

Лазарь, не поднимая глаз, выдавил из себя:

– Я испугался…

– Знаю, родненький. Знаю.

– Я не толкал Богдана в колодец. Он сам… Я не успел схватить…

– Я верю тебе. Слышишь? – Евдокия коснулась его подбородка, подняла лицо, заглянула в глаза.

Радужка в левом – почти полностью потемнела. Коричневая клякса пожирала лазурь, как тёмная туча – дневной свет.

* * *

Переборов страх, Евдокия пришла на похороны Богдана. Кроме непомерной жалости к погибшему племяннику, мучительно жёг вопрос: чью сторону займёт Иван, которого постигло самое страшное горе – потеря собственного ребёнка, единственного сына. Поверит ли он в невиновность Лазаря?

Когда её взгляд встретился с глазами брата, она поняла: он поверил в то, что говорили люди.

Иван не пошёл ей навстречу, не кивнул, он отвёл ледяной взгляд и отвернулся. Дашутка тоже смотрела холодно, прижимая к себе своих сыновей, осуждала. Вот тебе и три цыплёнка…

Мать и отец глядели с упрёком. А Божена, красная, растрёпанная, выла волчицей.

– Убирайся! Как ты посмела сюда прийти? Это из-за тебя погиб мой мальчик! Такой долгожданный… такой маленький… сгинул… Убирайся к своему бесёнку! Чтобы мои глаза тебя не видели! Да будьте вы прокляты, ты и твой скомороший выродок! – грозя кулаками, кричала она.

Иван ласково обнимал жену, загораживал её от Евдокии, шептал что-то успокаивающее на ухо. Потом, не оборачиваясь, махнул за спиной рукой: уйди.

Люди расступались, отворачивались, пока она уходила с кладбища. Кто-то плевал знахарке под ноги, выхаркивал страшные проклятья.

Жара стояла нестерпимая. На деревьях скручивались листья, превращались в сухие колкие трубочки и падали вниз. Чахлая трава высыхала на корню задолго до покоса и превращалась в пыльную труху. Превращались в пыль и не успевшие налиться зерном колосья. Под жгучими лучами солнца трескалась голая земля. Трещины быстро расползались в стороны и опутывали зловещей паутиной луга и поля. Один за другим пустели и переставали давать воду колодцы.

Обмелела река Чёрная, не плыли по ней ни купеческие суда, ни княжеские струги. Речка Чернышка пересохла, показав гнилое дно. В зеленоватом иле вяло копошились и разевали рты мелкие рыбёшки, извивались пиявки. Но вскоре пошло трещинами и речное дно, вода оставалась лишь в небольших лужах, в которые превратились некогда глубокие омуты. Скот слабел, покрывался язвами и валился на горячую землю. Не уродились ни репа, ни греча, ни овёс. Оголтелая жара пожирала всё живое. Люди, обезумев от удушливого зноя и предчувствия лютого голода, всё чаще кляли Евдокию и Лазаря – будто именно они навели на деревню страшную беду, порчу.

Знахарка до восхода солнца обходила поля, нося подношения, шепча заговоры, умоляя Колоса сжалиться, уберечь посевы. Призывала старые силы, как учила её Аглая. Но духи молчали и бездействовали.

В деревне шептались, будто кто-то из пахарей на закате видел в полях исполинский силуэт. Чёрный, недвижный. Страшное видение не сулило ничего доброго. Говорили: не слушают более знахарку силы древние. Отвернулись от неё и духи, и люди.

До Иванова дня не случилось ни одного дождя.

Накануне Ивана Купалы Евдокия продолжала собирать травы, пыталась положить их под Иванову росу: Аглая учила, что такие травы обретают больше целебных свойств, нежели собранные в обычное время. Пучки трав были жалкие да и роса скудная. Знахарка молила небеса, вкладывая в заклинания особую силу.

– Отец-небо, мать-земля, благослови свою плоду рвать! Твоя плода ко всему пригодна: от скорбей, от болезней, от мора скота, от всех недугов – денных и полуденных, ночных и полуночных, от колдуна и колдуницы. От еретика и еретицы! От порчи, от недорода, от всяких горестей народа!

Заговоры не помогали. Дождя не было ни на Самсона-сеногноя, ни на Петров день, когда обычно начинали косить. Нынче косить было нечего.

А наутро после Петровок явился Прохор. Потоптался у крыльца, да всё ж вошёл:

– Ефим сход созывает. Сказал тебя привести.

– Привести?! – Евдокия упёрла руки в бока. – Я что, коза какая?

– Не гневайся, Дуня… Как сказано, так и передаю. Ефим сказал: будешь противиться – силой привести.

– Вроде отец родной, а как к скотине ко мне. Да что удивляться… Мною ж, как козой, от Аглаи и откупились. Что с них взять…

Прохор замялся.

– А ещё… Божена. Они с Иваном после похорон в город уехали. Я туда по торговым делам ездил, да к ним наведался – а у них изба пустая. От соседей узнал: Божена в монастырь ушла. А Иван… в ополчение подался. С дружиной – в южные земли. Половцев бить…

Евдокия пошатнулась. Удержалась, ухватившись за стену. Почему мир, недавно полный любви и жизни, теперь рушится, разваливается кусками? Почему все близкие ей люди умирают и страдают – один за другим? За какие такие грехи расплачивается род?

Из светёлки вышел Лазарь.

– Пойду я, – поспешно засобирался Прошка. – Ты придёшь? Сход на закате собирают, как жара немного