– Приду, – глухо ответила Евдокия, не отрывая взгляда от сына.

К дому отца Евдокия шла с тяжёлым сердцем. У плетня стояли мужики и несколько баб. Клятая Ульянка. Змеюка Клавка. Здесь же – сестрица Дарья. Евдокия вошла в избу, с поклоном поздоровалась с родителями, но мать не ответила и даже не взглянула. А отец кивнул на дверь – мол, жди снаружи.

Ждать долго не пришлось. Отец вышел на крыльцо, и все взгляды обратились к нему. Евдокию обступили сзади. Она обернулась, заметив, как мужики перегородили выход со двора. Чего удумали? Или боятся, что убегу?

Раздался голос отца:

– Пришла на землю нашу беда. Господня ли это воля или происки нечисти – неведомо. Но все мы знаем: от бед хранить и защищать нас должна знахарка. Так было всегда. И так должно было быть теперь. Только вот нашу знахарку попутал нечистый, затуманил разум, усыпил бдение – и она перестала служить людям. Стала слугой нечистого. Его защитницей.

– Что ты такое говоришь, отец… – глухо перебила Евдокия.

– Молчи! – рыкнул он. – Ослушалась! Пошла поперёк людского! Думала, забудется? Думала, авось, пронесёт? Посмотри, до чего довела: наш род вымирает, земля горит, скот дохнет, люди недужат. И ведь болеют, а не идут к тебе за помощью – боятся, что твой бесёнок и с ними расправится.

– Отец! Он лишь ребёнок! – Евдокия обернулась к людям. – Люди, окститесь! Ваши страхи… Всё, что сейчас происходит, – это не проклятие, это…

– Что же?! – издевательски выкрикнула Ульянка.

– И цыплят он, значит, не рвал, да? И племянника твоего не утопил? – подхватила Клавка.

– А Клим с Марьяной? Такие крепкие старики были. Умерли в одночасье – сразу, как он в Горюново явился!

– А скоморохи?! Вы помните?! Их с его поганого рождения не видно было. Семь лет не появлялись. А как бесёнок пришёл – так и эти тут как тут!

– Всё по его вине, знахарка! Увидь же! Ты нас всех погубить хочешь?! Всю деревню целиком – на одного выродка променяла!

– Если не примем решение – нам не жить. Поля выгорели, скот голодает, колодцы пустые. Одумайся, знахарка.

– Отец… пожалуйста… Он просто дитя…

– Мы уже приняли решение. Не изменим. Тебе осталось одно: либо сама избавишь нас от выродка – либо это сделаем мы.

Евдокия шагнула в толпу. Она не расступилась.

– Евдокия?.. – гневно вопрошал чужой голос родного отца.

– Я сама, – тихо сказала она.

– Пропустите.

Толпа расступилась.

– Знахарка, если решишь оставить деревню – запомни: смерть каждого ребёнка, каждой бабы, каждого старика будет на твоей совести. Ты не нам клятву давала, а той, что передала тебе силу. Ты не нам служишь – ты служишь завету Аглаи. Таково твоё предназначение – продолжать дело прежней знахарки, защищать людей Горюново.

Домой Евдокия шла как под мороком. Сердце уже не болело – нет. И слёзы не лились – высохли. Её никто не остановил. Никто не пошёл следом. Евдокия знала: если она не сделает это сама, наутро они придут к её дому – с топорами и кольями.

У входа в избу остановилась, поглядела на высокую крышу, на гордую голову коня. Добротный дом, но не крепость. Не защитят эти стены Лазаря. Или Иван выбрал не то место, сработал не так, чтобы дом хорошо стоял? Да нет, брата винить в том негоже. Он от души дом возводил.

Как же она дошла до этого? Где свернула не туда?.. Почему на неё – защитницу – ополчилась вся деревня?

Дверь отворилась, на крыльце показался Лазарь. Евдокия смотрела на него, а внутри всё кричало. Выберешь его и сбежишь – обречёшь невинных на гибель. А есть ли среди тех, кого она должна защищать, невинные? Есть. И среди криворылых, недальновидных, завистливых и злобных есть такие же дети, как Лазарь, – которые ещё не жили, ничего не сделали, ни плохого, ни хорошего, ничего не понимают. Невинные младенцы. Да старики, которым и слова не дают в подобных спорах.

Всё решают такие, как Ульянка и Клавка. Те, кто кричат громче всех. А на деле – им и дела нет до всего, лишь бы значимыми казаться.

А как смотрела Дашутка… Холодно, аж мороз по коже пробежал. Будто вовсе не знает Евдокию. Боится ослушаться отца? Или правда верит в то, что Лазарь – зло, посланное нечистым?..

* * *

Вышли в ночь. Всю дорогу Евдокия молчала, не могла вымолвить ни слова – лишь крепко сжимала его руку. Лазарь тоже не задавал вопросов. Ветер навевал тревогу. Будто кто-то крадётся за ними: треск сучьев, шаги… Знахарка оглянулась. Из лесу доносился едва уловимый шёпот… лай… хихиканье…

Посмотрела на Лазаря – он был спокоен. Показалось?..

К монастырю вышли ещё впотьмах. Удары в тяжёлую воротину болью отозвались в её сердце. Открыли быстро – впустили без слов. Ефрем принял и выслушал знахарку. Смотрел, как ей показалось, без осуждения, с пониманием.

Лишь когда она замолчала, он поднялся и сказал:

– Лазарю, как и тебе, Евдокия, в обители всегда будет место. Я тебе это уже говорил и сейчас повторю. На всё – воля Всевышнего. Раз он вернул Лазаря в обитель, так тому и быть. Только вот что, Евдокия: ты должна пообещать, что больше не потревожишь душу отрока. Исчезнешь из его жизни, чтобы он смог встать на путь Божий.

– Обещаю, отче. Могу я с ним попрощаться?

– Прощайтесь.

Евдокия вышла из кельи настоятеля. Лазарь ждал её на лавке под сосной. На горизонте уже забрезжил рассвет. Она подошла, присела напротив, чтобы видеть его глаза. Он сидел на краешке, держа в руках деревянного коника.

– Нам нужно расстаться, родной. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, но я оказалась слабой… Обещала оберегать тебя, но не смогла.

– Ты обманула меня?

– Нет, мальчик мой… Я обманула саму себя. Пошла поперёк судьбы. Заставила себя верить, что могу жить обычной жизнью… Что смогу быть счастливой рядом с тобой.

– Ты выбрала их вместо меня?

Слова кольнули в грудь острой иглой. Но Евдокия не отвела взгляда.

– Я должна защищать и оберегать людей. Таково моё предназначение.

– А я? Я ведь тоже человек…

– Да, соколик мой. Поэтому я привела тебя сюда. Потому что лучше Господа никто не сможет тебя защитить.

– Я тебя больше не увижу?

Горячая слеза скользнула по её щеке. Лазарь всё понял. Лучи встающего солнца проступили из-за монастырских стен, осветив его лицо. Глаза – когда-то ясные, лазоревые – были пустыми. В них не было ни грусти, ни обиды. Только отстранённость. Радужка левого глаза стала сплошь коричневой.