– Да, сынок, это трясунки, по-другому, кукушкины слёзки.

– А почему их так называют?

– Видишь, поднялся ветерок, вот они и задрожали, закачались, заплакали. Будто бы роняет слёзы сама кукушка.

– Это птица, которая так грустно кукует?

– Да, сынок, кукует, веками ищет своё счастье.

– Она его найдёт?

– Ох, не знаю, соколик. Счастье часто бывает недостижимым.

* * *

Евдокия готовила мазь от нарывов: растапливала на водяной бане воск, выверяла соотношения зверобоя и подорожника, вмешивала нутряное сало, выпаривала, толкла, мешала до нужной густоты. Потом раскладывала по маленьким глиняным горшочкам, нашёптывала усиливающий заговор, плотно заматывала каждую плошку чистой тряпицей и аккуратно расставляла на полках в тёмном углу.

На улице уже заметно парило, но в избе держалась прохлада.

Лазарь побежал управляться с хозяйством. Евдокия всё чаще замечала, как он тянется к живности: мог часами наблюдать за цыплятами, находить и скармливать им дождевых червей, подолгу засиживаться рядом со старой козой Марфой, гладить её, что-то рассказывать. А та – хлебом не корми – лишь бы быть рядом с ребёнком: не отходила, подставляла рогатую башку, с прищуром выпрашивала ласку и нежилась под детской рукой. Порой Евдокии казалось, что Марфа понимает речь Лазаря – как-то уж больно по-человечьи кивала, с чем-то соглашалась, вызывая у мальчика тёплую, светлую улыбку.

Со двора донеслась ругань. Знакомый голос кого-то клял, называл душегубом. Евдокия вытерла руки о передник, выскользнула на крыльцо – у загона с курами стояла соседка Клавка и, вцепившись Лазарю в ухо, трясла его так, что бедного ребёнка мотало из стороны в сторону. Евдокия сорвалась с места, закричала на бегу:

– Ты чего, одурела, что ли?! А ну пусти!

Подбежав, вырвала мальчонку из рук соседки. Взгляд приковал окровавленный жёлтый комок в его ладонях.

– Ты погляди, что твой бесёнок творит! Душегуб! – Клавка задыхалась от гнева. – Я к тебе шла сказать, что в колодце воды убавилось, гляжу – стоит и терзает несчастного птенца! Голыми руками!

Она нацелила на мальчика когтистый палец и ткнула его в грудь.

– Руки убери, я сказала! – одёрнула бабу Евдокия.

– Знахарка, тебе твоя любовь глаза застит! Не видишь, что он у тебя под носом творит!

– Вон пошла! – рявкнула Евдокия.

Клавка попятилась, но не унималась:

– Пожалеешь ты ещё, знахарка. Недаром люди шепчутся: дед твой с бабкой померли, как только ты его в дом притащила…

– Ещё слово, Клавка… – Евдокия шагнула вперёд, глаза сверкнули. – За себя не ручаюсь.

Баба ойкнула, поджала губы и поспешила прочь, бросив за спину что-то злое и несвязное.

Евдокия вынула окровавленного птенца из ладоней застывшего с остекленевшими глазами Лазаря. Уложила мёртвого цыплёнка на траву, взяла мальчика за руку и повела в избу. Лазарь молчал, он шёл, вяло перебирая ногами, будто бесчувственная тряпичная кукла.

Евдокия усадила его на лавку, налила в корыто воды и принялась смывать кровь с его рук.

– Сыночек, что там произошло? – спросила, уняв гнев в голосе, чтобы не напугать.

Он поднял глаза, и знахарка замерла. Ей не показалось – в левом глазу пятно стало темнее, теперь оно заполоняло радужку почти на треть.

– Матушка… – всхлипнул он, и глаза наполнились слезами. – Я его спасти хотел… Я… я вышел на двор, пока Марфу кормил, приоткрыл курятник – цыплята и выскочили. Я и не заметил, как подкрался кот… Обернулся, а он уже шею цыплёнку грызёт. Я подбежал, еле вырвал крошку из зубов… Кот дёру дал… А я вот… А тут тётя Клава меня и заметила… Накинулась… Ругать стала… Матушка… Я не виноват…

– Соколик мой… – Евдокия прижалась губами к его лбу. – Я верю тебе… Верю…

– Матушка… почему они меня так ненавидят?.. Почему зовут бесёнком? Что я им сделал?..

– Ничего, родной… Они просто боятся. Злые языки наговорили, а им легче в ложь верить, чем своим умом жить. Но всё наладится, хороший мой… Всё забудется.

Прошло время, но по деревне не поползло ни слуха, ни пересуда – будто не было вовсе той сцены у курятника. Видно, слова знахарки крепко напугали Клавку, что та предпочла держать язык за зубами, а может, иная причина была: деревня гудела о грядущей засухе и неурожае.

* * *

Из-за Чёрной речки летели новые вести: боярин Мстислав в память о покойной сестре, которая звалась в крещении Марией, строит женский монастырь. Весть эту встречали с недоумением. Женский монастырь да ещё и мученический? Легенду выдумали на редкость складную: будто Мария отвлекла на себя зверя, спасая воинов от нечисти. Боярыня приняла страшную смерть, но выиграла время – и воины победили адову тварь.

Красивая история. Почти былина. Вот только правды в ней – как вина в монастырской чаше во время поста: ни капли. А ведь верят. Шепчутся, но верят. И боярина за то не упрекнёшь – он всей правды о сестрице своей не знает.

Вот как бывает: сегодня она мученица, а завтра и до храма с её ликом на иконе недалеко. А попробуй потом скажи, что твоя святая – тварь двудушная, с лапами по локоть в крови да с хищной зубастой пастью. Так тебя же первую анафеме предадут и голову с плеч.

С другой стороны… Первая женская обитель в их краях – дело, чего уж, богоугодное.

В гости приехала Божена с Богданом. Лазарь обрадовался двоюродному братцу.

– Пойдём я тебе козу покажу.

– Козу-у-у? А она не бодается?

– Нет, – засмеялся Лазарь. – Она, знаешь, какая умная…

Мальчики вышли во двор. Евдокия была рада: впервые в её доме звучал детский смех.

Божена подтвердила: боярин и впрямь монастырь ставит – и не где-нибудь, а на родовых землях. Ивану честь выпала – возглавить строительство, как лучшему новоторжскому плотнику. Евдокия порадовалась за брата: сбылась его мечта – о новой жизни, о почётном месте у боярской руки.

Но радость омрачалась горечью. Знание правды – о том, что скрывается за благородной личиной лживой мученицы, – тяготило.

– Знаешь, Дунь, после смерти деда и бабушки Ваня сильно изменился, – сказала Божена, отхлёбывая квас. – Молчаливый стал, всё больше в дело с головой уходит. Как будто боится чего-то не успеть. Ни минуты на месте не сидит. Богдана к ремеслу приучать начал, а куда ему – малец говорить-то только-только научился. Ты б приехала, поглядела, какой он нам терем выстроил. На три семьи бы места хватило!

– Приеду, дорогие мои. Куда нам спешить? Да и дела мои, знахарские, сами знаешь – не брошу. По зиме обязательно к вам наведаемся с Лазарем.

– Попривык он уже? Назад в монастырь не рвётся?

– Попривык, – пожала плечами Евдокия. – Наверное. В