голову. То одно ему подавай, то другое. Совсем извёл батюшку.

Евдокия насторожилась.

– Часто, говоришь, они тут рыщут? И что им в селе нашем мёдом намазано?

Гранислава оглянулась на дверь, наклонилась к Дуняше и, понизив голос, заговорила:

– Шинок наш облюбовали… Дружинники здесь каждый вечер околачиваются. А с ними и сам боярин да воевода… – Она покачала головой, губы сжались.

– Чего, корчмы у них там своей не построили, что ли?

– Да как же не построили! Там же торговцы туда-сюда ездят, есть она там, и вино, и пиво, и мёд подают. Да только не за выпивкой они сюда идут, а по-бабьи души… – голос её стал ещё тише, перешёл на шёпот. – Я уж и Аввакуму намекала насчёт боярина, мол, поведение у него да у спутников его… непристойное. А батюшка строго мне так: «Брось, Граня, выдумывать! По делам важным Мстислав сюда жалует, работных людей ищет. Благородный он человек, участливый, и в церковь стабильно заходит!»

Евдокия выдохнула, отвела взгляд к запотевшей кружке. В голове её ясно и горько пронеслось: «Истово перед образами поклоны кладут, а выйдя на паперть, локтями дорогу к шинку пробивают…»

Тишину сеней рассёк звук набата. Евдокия вздрогнула.

Металлический лязг перерастал в протяжный гул и смешивался с заунывным собачьим воем. Сквозь гул прорвались тревожные голоса.

– Кто-то в било колотит… – испуганно выдохнула попадья.

– Пойдём, – сказала знахарка, шагнув к двери.

По улице с криками бежали ребятишки, за ними, охая и причитая, семенили старухи да старики. Евдокия с Граниславой поспешили следом. Из церкви вышел Аввакум.

– Пожар? – вскрикнул он, обводя смятенным взглядом стекающихся людей.

– Дымом не несёт! – крикнула Евдокия. – Тут другое…

– Убили! Убили-и!.. – Раздался хриплый голос, сорвавшийся на кашель.

– Свят, Свят! – зашелестели старики и старухи.

Евдокия протиснулась сквозь толпу. Вцепившись в столб, на котором висело било, стоял Никодим. Его обветренное, почти чёрное от солнца лицо теперь побелело. Метались и безумно вращались вытаращенные глаза. Пастух жадно хватал ртом раскалённый воздух, задыхался и бормотал:

– Убили… убили…

Евдокия подошла ближе, положила ладонь ему на плечо:

– Успокойся, Никодим. Отдышись. – Она обернулась к толпе. – Дайте воды!

Пастух осел у столба. Подбежал мальчишка с ковшом воды. Никодим жадно припал к ковшу и пил, проливая на грудь. Потом выплеснул остатки воды себе на лысину и заговорил:

– Коров гнал на выпас, на обычное место. Ближе к полудню решил прикорнуть в тени… Пошёл… А оно как назло – прижало, отошёл до ветру в берёзовую колку. Сделал своё дело, глядь – из травы на меня глазища уставились. Не мигают.

Голос снова охрип. Никодим судорожно сглотнул и продолжил:

– Лежит, голову задрала, зенки закатила и глядит. Я сперва подумал – глаза меня подводят, сослепу мерещится. А потом вспомнил – примочки-то твои прикладываю, как наказывала, глазам полегчало. Значит не в глазах дело-то. Я прикрикнул, мол, чего балуешь? Она молчит, смотрит не моргая. Лицо-то вроде знакомое, только в траве не разберёшь. Подошёл…

Он задышал тяжело, срываясь на хрип. Толпа замерла.

– А она… расхристанная… руки в стороны, платье лоскутами… а живот…

Он резко закрыл лицо ладонями, всхлипнул.

– Всё нутро выедено… подчистую… будто ложкой выскоблили! – Он отвёл руки от лица, уставился на знахарку, схватил её за плечи. – А глаза раскрыты, как у живой, и улыбается… Блаженно так…

– Кто? – коротко спросила Евдокия.

– Фенюков девка… Софья.

Знахарку обдало кипятком. Софушка… Младшая дочка непутёвого Стёпки Фенюка, того самого, что дочку скоморохам в кости проиграл…

Толпа загудела, как пчелиный рой. Старухи крестились, старики причитали. Отодвинув люд, к столбу пробрался Аввакум:

– Чего голосишь? Откуда знаешь, что убили? Набрела девка на зверя. – Священник оглянулся. – Где мать её?

– Дык в поле она, отче! – выкрикнули из толпы.

– Пошлите за матерью. И ещё пару мужиков прихватите – тело вынести, похоронить надо.

Никодим взвился:

– Нельзя её на погост! Не спать ей там! То нечистый девку изурочил!

– Где нашёл? Показать можешь? – спросила Евдокия.

– Нет, матушка… не пойду туда. Боязно.

– Ну, хоть объясни, где это.

– Чего ты надумала? – строго спросил Аввакум.

– Моё это дело, отче. Надо знать наверняка: зверь ли, человек… или кто похуже.

– Евдокия! – с нажимом прикрикнул поп.

Знахарка обернулась. Лицо священника покраснело, налилось тревогой и раздражением.

– Отойдём, – процедил он, – есть, что сказать тебе.

Они отошли.

– Чего народ смущаешь? У самых дверей Божьих! – шипел Аввакум, тыча пальцем в сторону церкви. – Страсти разводишь!

Евдокия молчала. Не хотелось спорить.

Подбежала Гранислава, загородив собой знахарку.

– Батюшка, она же помочь…

Поп обрушился на жену, голос хлестнул, как плеть:

– Молчи! Не твое дело! Совсем место своё позабыли, бабы! Лезут, куда не просят! Бог велел вам быть смиренными, почитать отца, брата и мужа своего, а вы чего же?

Толпа затихла. Слова священника повисли в воздухе – тяжёлые, обидные. И тут за спиной Евдокии и Грани встали старики. Выдвинулись вперёд, расправили костлявые плечи. Самая древняя старуха Архиповна, с лицом, как печёное яблочко, ткнула клюкой в землю. Голос у неё был тихий, но пробивной, как ржавый гвоздь.

– На Бога надейся, Аввакум… да сам не плошай. – Она оглядела священника снизу вверх. – Испокону веков знахари на страже земли русской стоят. Людей оберегают. От видимого да невидимого. А твой Бог… – старуха кивнула на церковь, – гость он на земле нашей. Пока не мешает – чтим. А коли поперёк встанет… – повисла грозная пауза. – Погоним туда, откуда явился!

Толпа загомонила. Аввакум вытаращился на старуху. Глаза налились кровью, рот приоткрылся, силясь что-то изречь, но из него не вырвалось ни звука. Взгляд его метался по лицам, и ни в одном он не находил поддержки.

Евдокия, до сих пор стоявшая молча, развернулась к народу. Голос её прозвучал спокойно:

– Люди, хватит. Угомонитесь. Сейчас не время слова мерить. Умерла девка. Надо разбираться, понять, что случилось.

Она обернулась к Аввакуму, чуть склонив голову:

– Прости, отче. Не для спора пришла.

Тот моргнул, сглотнул, но так и не нашёлся, что сказать. Отступил на шаг, тяжело дыша.

Евдокия, обогнув толпу, быстро пошла прочь. У колодца с ковшом в руках стоял всё ещё бледный Никодим.

– Где то место? – спросила знахарка.

– Через поля, к березняку выйдешь, наши там бересту берут на туески да лапти. Там овражек махонький, а за ним – молодые берёзки. Там она…

Евдокия кивнула.

– Благодарствую, Никодим.

Знахарка покинула Вышень, оставив за спиной споры и пересуды. Шла быстро, думая о том, что обманула Лазаря – не пришла в назначенный срок.

Рыбный пирог пришёлся кстати – в подношение Шугарю. Было немного жаль отдавать его лесному хозяину, но Евдокия тут же