Ты не рада? – тихий, вопросительный голос Лазаря вернул её к действительности.

– Да как же не рада, родной мой! – поспешно обняла она его, прижимая к себе, чтобы скрыть внезапную дрожь и навернувшиеся слёзы. – Очень рада! Коли душа твоя к этому лежит, то и моя радость безмерна.

– А у тебя что за новости, матушка? – спросил Лазарь, не выпуская её руку.

– А нам Иван новую избу срубил, – начала она, но слова о приготовленной для него светёлке застряли комом в горле. В голове прозвучали слова игумена: «Не тревожь его душу, уже тянущуюся к иному. Не смущай мирским». – Красивую, просторную… – закончила она с усилием.

Они посидели ещё. Под шелест хвои Лазарь говорил о псалмах, о мудрости монашеского жития, о беседах с братом Сергием и о поучениях настоятеля. Евдокия слушала, и сердце её ныло. Речь этого ребёнка была полна недетской глубины и тихой убеждённости, отзываясь в ней мудростью самого игумена Ефрема. Щемящая боль и тревога сплетались в её груди тугим жгучим комком. Но она помнила. Помнила клятву, данную Ефрему: «Не вставать на пути выбора Лазаря, коли Господь направит его стезёю инока».

Прощаясь с Лазарем, Евдокия пообещала прийти снова, когда завершится посевная страда.

Направляясь к выходу через узкий мощёный коридор внутреннего двора, знахарка увидела настоятеля. Рядом с ним шёл господин в сумрачных одеждах. Евдокия сдержала шаг, с любопытством разглядывая гостя. Таких одеяний ей видеть ещё не приходилось. На незнакомце был чёрный кафтан, расписанный золотым узором. Поверх кафтана небрежными складками свисал до самых пят плащ цвета воронова крыла, подбитый пышной собольей опушкой. На правом плече – серебряная пряжка в виде ладьи с поднятым парусом.

Чуть позади следовали ещё двое. Первый – мужчина, с виду вдвое старше господина в чёрном, но крепкий, как дуб, в плечах косая сажень. Тёмную бороду серебрила проседь. Кольчуга, тускло поблёскивавшая под кожаным плащом, выдавала в нём воина. Взгляд, острый и пристальный, без устали шарил по монастырскому частоколу, воротам и подворью.

Второй человек, с виду мирный, лет под сорок, был одет в добротный кафтан из крепкой шерсти. Через плечо у него висела кожаная сума, туго набитая невесть чем, а в руках он сжимал деревянную планку да свёрнутый в трубку лист пергамента.

«Боярин пожаловал, что ли?..» – сердце Евдокии сжалось от недоброго предчувствия. Она прильнула спиной к просмоленным брёвнам, затаившись в тени коридора.

Брат Антоний между тем вывел двух статных, норовистых коней – вороного, как смоль, под стать господину в чёрном, и гнедого, крепкого, с белой отметиной во лбу – видать, для воина в кольчуге. И тотчас поспешил за третьим. Пока он осаживал коня, трое гостей оказались у врат. Ефрем, попрощавшись с ними, остался в обители, а гости, один за другим, скрылись за створками ворот. Звонко лязгнул засов.

Лишь тогда Евдокия осмелилась выйти из тени и робко подошла к игумену.

– Благослови, отче, – молвила она, склонив голову.

– Бог благословит, Евдокия. Лазаря повидала? – спросил Ефрем, мягко глядя на неё.

Евдокия почтительно кивнула.

– Не взыщи, отче, за праздный вопрос… Кто были те господа?

Ефрем слегка помедлил.

– Боярин Мстислав Угрин. С ним – боярин и воевода Николай Якунович, а при них городник – мастер укреплений. На том берегу Чёрной речки город строить начали. Молодой боярин – приехал посадником из Новгорода. При нём сестра Мирослава. Будут наши земли теперича под крепкой рукой.

Евдокия кивнула, стараясь придать лицу понимающее выражение, хотя имена и звания смешались у неё в голове в тревожный звон.

* * *

Перед отъездом Иван с мужиками разобрал донизу старую избушку Аглаи. Евдокия стояла чуть поодаль и, прижимая к груди иконку Богородицы, невесело улыбалась: там, в гнилых венцах, остались детство и юность, бабушкины поучения, первые уроки травничества. Но стоило поднять глаза на новый дом – сердце отпускало: светлые стены и резные наличники прогоняли тоску, а запах свежей смолы напоминал, что жизнь продолжается.

Столы для новоселья расставили во дворе. Со всего Горюново стекались родственники и соседи: дед Клим с бабушкой Марьяной, родители, брат Иван с Боженой и их мальчонкой Богданом, Дашутка с Прохором со своими сынком да дочуркой. Горюновцы приносили гостинцы – кто резную полочку или глиняный горшок, кто мешок овса. Евдокия всех привечала, улыбалась, подливала в миски редьки с квасом, угощала пирогами с капустой и рыбой, да сладкими – с черёмухой. Гости ели да нахваливали:

– Хороши пироги у тебя, знахарка!

– Была б коровка да курочка – состряпает и дурочка! – отшучивалась Евдокия.

А уже под вечер, облокотившись на тёплую стену нового дома, подумала о Лазаре: «Вот бы и он сейчас сидел рядышком, кушал пироги…»

* * *

После посевной Иван уехал на строительство нового города. Божена с маленьким Богданом стала частой гостьей у Евдокии: то пряжу принесёт, то козьего молока попросит. Невестка вспоминала мужа, мечтала, как скоро в новом городе им дадут двор и Иван перестанет уходить на дальние промыслы. Евдокия мысленно крестила брата: «Только бы уберёг Господь, только бы задуманное ладным вышло».

С той стороны реки летели птицами вести: частокол по валу детинца встал, колодец вырыли – вода есть! Посад растёт не по дням, а по часам, улицы наметили, первые избы срубили. Мастера кузню с горном сладили – топоры звенят, не умолкая! А купцы-то ловкие – места под амбары да лавки у самой пристани застолбили, гостиный ряд вот-вот встанет. Народ так и ломится под защиту боярской дружины: торговать под крепкой рукой куда спокойнее!

* * *

Однажды к вечеру прибежала Дашутка, вся в слезах:

– Дуня, Сенюшка мой горит! Дышит сипло, глазёнки закатывает!

Евдокия подхватила сумку с кореньями да травами и поспешила за сестрой.

Малец лежал на лавке; щёки пылали, лоб покрывала испарина, дыхание рвалось со свистом. Евдокия растёрла в пыль сухой корень горлянки, смешала с душистым липовым цветом, напоила отваром Сенюшку и, смочив в нём же тряпицу, принялась протирать горячее тельце племянника, приговаривая:

– Лихоманка-хватка, с пути-дороги уйди,

В осиновый кол перейди, к дитятке нашему не ходи!

На закате жар спал, Арсений пролепетал: «Квасу…» – и Дашутка, крепко обняв сестру, уткнулась мокрым лицом ей в плечо.

– Отступила лихоманка.

На обратном пути Евдокия завернула к дому деда. Бабушка уже спала, а Клим сидел на лавке у крыльца, выстругивая что-то из дерева.

– Гляди-ка, внучка, – он протянул ей резного деревянного коника. – Отнеси мальцу своему. Меня когда-то такой же из морока вывел, авось и Лазаря сбережёт… или хоть потехой