раскрытие которой было ему невыгодно. Этого не произошло, и все же такой риск существовал.

Вторая аномалия: почему он решил заморозить останки сына? Вряд ли по желанию жены. Судя по группам, в которых состоит Оттавия, она ревностная католичка, чуть ли не фундаменталистка. А католики, как недвусмысленно дал понять Дуччо Ринальди, осуждают крионику. Для кого он устроил эту показуху? Потому что какой-то мотив должен был иметься. Если только нарциссизм, он бы позаботился о том, чтобы собрать побольше зрителей. Деловые интересы? Договоренности с Мартинесами, о которых он, Данте, не знает? С Гленном?

Есть и третья аномалия – смерть Аннабель. По словам Беру, Россетти/Солитер/Хавьер часто уезжал из Парижа в «деловые» поездки, что позволяло ему покупать наркотики для перепродажи. Почему он не сделал то же самое в последний раз? Почему просто не уехал, чтобы больше не возвращаться, пусть даже и оставив в отчаянии свою девушку, но не богатую семью, готовую заплатить частному детективу, чтобы тот его выследил? Полиция могла задержать его до того, как он успел бы сесть на корабль.

И Солитер убил Аннабель не в приступе ярости, иначе способ убийства был бы более жестоким: он бы забил ее до смерти или зарезал, а не продумывал бы, как и когда ввести ей смертельную инъекцию героина. На трупе не было никаких внешних повреждений, Данте видел полароидные снимки, и некоторые из них были подлинными.

И Хесус знал что-то такое, что позволяло ему держать Солитера за яйца.

Данте задается вопросом, не привела ли к смерти Аннабель та же самая причина, которая давала Хесусу Мартинесу такое преимущество над Танкреди, что тот был вынужден поддержать проект «Эон». Та же причина с разницей в тридцать лет.

Он все еще лежит на полу, когда ему звонит Барт, и он преодолевает пару метров до телефона ползком.

– Коломба считает, что, если подарить тебе профессиональную кофемашину, ты не станешь ею пользоваться, – говорит он.

– Данте, кофе я пью из автомата и только по утрам. Но спасибо за заботу. С чего ты взял, что должен мне что-то подарить?

– Потому что ты моя подруга. Это что-то вроде ритуального подношения для духов, чтобы снискать их милость. Кстати, я последовал твоему совету и проявил инициативу.

– Теперь, когда у нее появился парень?

– Не сказал бы, что между ними все серьезно.

– И каким образом ты проявил инициативу?

– Спросил, не хочет ли она пообниматься со мной в темноте на палубе яхты.

Барт на несколько секунд погружается в молчание.

– Ну, хотя бы оригинально… Вы нашли родственников Солитера?

– Все сожжены, по крайней мере те, кто родился в двадцатом веке. А у тебя какие новости? Что-нибудь пришло в твою ученую голову? – спрашивает Данте.

– Нет, но послушай, тот мой коллега, который проводил вскрытие Аннабель Буше, все еще практикует?

– Его давно нет на свете.

– Что ж, тем лучше. Потому что иначе его следовало бы засудить. Мало того что диагноз «геморрагический инсульт» ни на чем не основан, потому что я не вижу гистологических исследований, так еще и внутренние органы с фотографий, прилагавшихся к отчету, никак не могут принадлежать девушке. Этот врач – преступник.

– Преступник справился бы получше. Скорее всего, он впервые делал нечто подобное. По словам детектива, он был другом семьи Аннабель.

– Ну, его нужно было как минимум лишить медицинской лицензии. Если он допустил такую небрежность, когда должен был действовать незаметно, боюсь вообразить, какую халатность он проявлял во время обычной практики. Представь себе, кишечник, матка и желудок, которые он сфотографировал, принадлежат женщине в возрасте не менее пятидесяти лет. Интересно, не скрыл ли он еще что-то, помимо передозировки. Например, колотую рану или травму.

– Насколько я знаю, на теле Аннабель не было заметных повреждений, но…

Внезапно Данте осекается и замирает с открытым ртом. Кишечник, матка и желудок. Его внутренний термометр подскакивает до небес, он чувствует себя на грани обморока.

– Какой же я идиот, – бормочет он. – Извини, Барт, мне нужно бежать.

Данте вешает трубку и звонит Гленну.

Он надеется, что еще не слишком поздно.

20

Солитер под личиной Танкреди отдыхает на диване в своем кабинете, закинув ноги на пуфик. Из тумбы выдвигается телевизор. Солитер включает португальский спутниковый новостной канал и вырубает звук. На экране бесшумно мелькают кадры последних событий. Весь день с того момента, как из его дома выехал фургон «Vault», он мысленно отсчитывал время. Около часа на то, чтобы холодильный фургон прибыл в аэропорт Фьюмичино, чуть менее часа на погрузку герметичного гроба в транспортный самолет и еще два часа на перелет в аэропорт Лиссабона и погрузку в другой фургон. Не более тридцати минут на дорогу оттуда до «Vault», четырехэтажного железобетонного промышленного здания почти кубической формы с плоской черной крышей.

Там гроб был передан техникам и подключен к трубам и датчикам контроля. В «Vault» нет так называемых дьюаров – стандартных двухметровых цилиндров, заполненных жидким азотом, где замораживают тела в других криохранилищах. Там жидкий азот закачивают прямо в гробы, и после подготовки в морге трупы больше не подвергаются обработке. Гробы размещают в специально отведенном помещении, похожем на обычное кладбище с надгробиями с той разницей, что контейнеры не закапывают, а подсоединяют к трубам и датчикам. То же самое, несомненно, случилось и с гробом его сына. Согласно подсчетам Солитера, температура в гробу уже приближается к финальной отметке -190 градусов.

И что-то должно произойти. Вероятно, уже произошло.

Солитер нервничает, снова и снова производя подсчеты в уме. Он, выругавшись, отказывается от предложенного дворецким аперитива и не прощается на ночь с Оттавией, прежде чем та удаляется в свою спальню, с каждым днем все раньше, пока однажды, как он надеется, уже никогда больше оттуда не выйдет.

Когда они познакомились, Солитер, не щадя себя, наполнял каждое мгновение ее жизни своим вниманием и заботой. Он превратился в броню, удерживающую ее на ногах, позволил полностью на него опереться, стал необходим ей как воздух. Затем понемногу лишил ее поддержки. Подобно ноге, привыкшей к разгрузочному тутору и потерявшей способность выдерживать вес тела, Оттавия сломалась. Она становилась все менее энергичной и все более замкнутой, неуверенной и слабой. Пустой оболочкой, призраком, которого он вытаскивал из чулана перед неизбежными светскими мероприятиями. По крайней мере, до взрыва самолета. Теперь она больше не пригодна даже для светской жизни. Под этим благовидным предлогом он либо отклоняет приглашения, либо посещает приемы один. «Простите, она еще не оправилась. Я стараюсь не падать духом ради нас