который он надевал, перед тем как впасть в транс, – украшен серебряными черепами, символами непостоянства жизни. Этот символизм отлично поняли все участники экспедиции. Когда Говард-Бери вышел из тускло освещенного масляными лампами святилища на открытую веранду, то замешкался, пока глаза привыкали к солнечному свету. Затем все расселись на низких скамейках, и монах внес поднос с агатовыми чашками, прикрытыми серебряными крышками. Говард-Бери внутренне поморщился: ему уже далеко не впервые доводилось пробовать тибетский чай, вкус которого весьма специфичен. Такой чай готовят с маслом и солью, иногда добавляют ячменную муку, для европейца это скорее суп, но приличия требовали пить его с удовольствием. Говард-Бери так и не смог привыкнуть к вкусу прогорклого масла в чае, хотя в ходе экспедиции выпил не одну сотню чашек, соблюдая этикет.

Оставив монастырь, они спустились в лощину, а затем пустили пони в галоп по открытой равнине, пока она не сузилась. Затем вновь начался смешанный лес из березы, лиственницы, можжевельника, ели, пихты и рябины. Преодолев ручей, путники стали подниматься вверх по узкому ущелью и примерно через 20 километров добрались до Гаусты, название в переводе с тибетского означает «луг радости». Это была не деревня, а пост для почтовых курьеров с маленьким бунгало на две комнаты, несколькими глинобитными хижинами и единственной чайной лавкой. Пост располагался посреди огромного ущелья на высоте более 3600 метров. Уолластон и Уилер обрадовались остановке, так как оба заболели. Уилер сразу же лег в постель и не вышел к ужину, который, кстати, оставлял желать лучшего. Правда, перед сном успел написать жене письмо, умоляя ее прислать шоколад. «Экспедиционная еда совершенно не в моем вкусе, – отмечал он. – Мэллори говорит, что на восхождении ест больше 100 граммов шоколада в день, и я с ним согласен – нужно есть сладкое».

Всю ночь шел дождь, но к утру подморозило и распогодилось, а возле бунгало лег свежий снег. Говард-Бери позавтракал гусиными яйцами и все утро любовался новыми для него растениями: бледным ирисом, одной из разновидностей калины, желтой жимолостью, несколькими необычными рододендронами и прекрасными экземплярами голубого мака Бейли. Уилер, в свою очередь, ничего не ел, но, по крайней мере, был в состоянии передвигаться. Судя по его дневнику, день выдался сырым и холодным, шел сильный дождь, пока они преодолевали 26 километров до Пхари с набором высоты в 700 метров – до отметки 4360 метров. Часть пути Уилер проделал на пони Говарда-Бери, затем пересел на пони Уолластона, а последние несколько километров прошел пешком вместе с Мэллори. Через примерно 7 километров пути по пологой местности с мягкой почвой они впервые увидели крепость Пхари, а за ней белую вершину Джомолхари – гору-богиню[77] на фоне яркого синего неба. Сильный ветер срывал снег с вершины, и путники испытали нечто вроде благоговения. Как позже напишет Мэллори Рут, «Джомолхари, вертикально вырастающая из равнины на высоту более 2700 метров, конечно, представляет великолепное зрелище, но при свете дня, как бы ни были огромны ее утесы, они не очаровывают, а скорее ужасают, от них веет холодом». Они знали, что Эверест выше еще на 1,5 километра.

Название деревни Пхари в переводе с тибетского означает «священный холм». Трудно было представить себе более неподходящее название для поселения, буквально утопающего в нечистотах. Деревня располагалась на широкой, плоской и бесплодной каменистой пустоши, подверженной постоянным ветрам. От лютого холода местные жители спасались лишь огнем, топливом для которого служил исключительно ячий кизяк. «Это самое грязное обиталище, которое только можно себе представить», – писал Мэллори. На улицах, покрытых отбросами, своры собак дрались за иссохший труп пони, в лавках под открытым небом продавали уже давно просроченные мясо и сыр, а дети с немытыми волосами выпрашивали еду, глаза их были красны от ветра, а лица – темны от жира.

Тем не менее здесь пришлось задержаться, чтобы подтянулась вторая группа и чтобы люди и животные успели отдохнуть. После Пхари назревала транспортная проблема, так как вскоре после деревни каравану предстояло сойти с основного торгового пути Дарджилинг – Лхаса и повернуть на запад, к Кампа-Дзонгу. Говарду-Бери требовалось несколько дней, чтобы нанять новых носильщиков и животных и снова встретиться с дзонгпёном, без сотрудничества с которым британцы не могли продолжать путь. Более того, нужно было перегруппировать и участников экспедиции. После выхода из Дарджилинга прошло всего 11 дней, за которые караван преодолел почти 200 километров, но, как писал Мэллори домой, «полагаю, если оценивать состав экспедиции объективно, очевидно, что шансов подняться на Эверест у нас немного. Трудности, выпавшие на нашу долю за этот короткий срок, сказались на всех. Доктор Келлас прибыл в Пхари, страдая от энтерита, и, хотя сейчас ему уже немного лучше, его несут на импровизированных носилках. Уилер который день страдает от несварения желудка, в последние два дня он совсем плох и путешествует с трудом. Рэберн выглядит слабым. Однако Херон, Говард-Бери и я в полном порядке, а Буллок и Уолластон, похоже, идут на поправку».

Бунгало оказалось жалким и слишком маленьким для всей группы, дров тоже не имелось, однако, по крайней мере, это жилье находилось на некотором расстоянии от деревни. Говард-Бери решил поднять моральный дух и приказал вскрыть экспедиционные запасы продуктов, потому что все уже устали от маленьких порций местной еды, приготовленной все «теми же отвратительными поварами». Свежая почта тоже подняла настроение, и Уилер был поражен, получив письма от жены, доставленные в Дарджилинг всего двое суток назад.

Во второй половине дня прибыл дзонгпён со своей свитой и подарком для иностранцев – овцой. «По обычаю, – вспоминал позже Уилер, – принято дарить шарф, который дают, когда приходит время расставаться. Чиновникам большого ранга шарф кладут на стол или на поднос, вручают равным по положению и надевают на шею нижестоящим». Вместо хадака Уолластон подарил дзонгпёну большую сигару, которую тот, «очевидно, не оценил. И вообще дзонгпён выглядел уставшим и нездоровым».

На следующий день Говард-Бери нанес ответный визит дзонгпёну и подарил несколько электрических фонарей. Ранее невиданная диковинка сначала напугала, а потом обрадовала хозяина. После чайной церемонии и обмена любезностями Говард-Бери и Херон отправились в монастырь, в котором начальник экспедиции побывал годом ранее, чтобы подарить монахам фотографии и подарки. В монастырь британцы попали в разгар службы. В темном помещении, освещенном сотнями масляных ламп, монахи нараспев читали из священных книг. По возвращении в Пхари участники экспедиции узнали, что дзонгпён пригласил их на ужин на следующий вечер, хотя было очевидно, что прийти смогут не все. Келлас, в частности, не вставал с постели с тех пор, как прибыл со второй группой около часу ночи. Уилер провел утро, наблюдая за установкой палаток. Поздно вечером пришла труппа танцоров, которые устроили