четверть часа до фейерверка. Ничто не смогло его разбудить — ни финальный залп, ни сирены кораблей. Он сжимает в своих маленьких кулачках свою игрушку Тинки-Винки. Я подумала, что мне снится сон, когда обнаружила эту ужасную фиолетовую плюшевую игрушку с экраном на животе и антенной на голове.

— «Из глубины своей темницы, — объяснила ты мне, — ты хотя бы избежала Телепузиков! Девять мам из десяти были бы готовы поменяться с тобой местами! - Это самый идиотский сериал в истории, мы все в итоге превратимся в идиоток.

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю, как ты маневрируешь коляской среди прогуливающихся людей, толпящихся на набережной. Вдали слышу, как толпа аплодирует концерту Фауделя. Твой Феликс будет смотреть фейерверк на следующей «Армаде, - ему просто придётся подождать пять лет — пять лет — это ничто, когда ты свободен и полон нетерпения; твой Феликс поцелует свою первую подружку на «Армаде, - когда ему исполнится тринадцать, а потом впервые переспит с другой — на «Армаде, - когда ему исполнится восемнадцать. Она будет задавать ритм его жизни, как когда-то задавала ритм нашей.

— Ты больше никогда не видел Карима?

Я задала этот вопрос резко, пока твоя коляска терпеливо стояла перед толпой зевак у «Дара Млоджежи, - польского трёхмачтового корабля.

— Нет!

Категоричный тон твоего ответа не помешал мне настаивать.

— А он не пытался увидеть своего ребенка?

— Да! Но я устояла. И, поскольку я постоянно повторяла ему, что это, возможно, не его ребенок, он в конце концов устал.

Я смотрю на Феликса, на его чёрные вьющиеся волосы и маленькое загорелое личико: точно, ты зачала его не от финского моряка.

— Но он же действительно его, правда?

Ты наклоняешься над коляской, чтобы я не видела, как ты плачешь, но я не могу не заметить слезу, падающую на живот Тинки-Винки.

— Конечно. В моей жизни никогда не было никого другого. Ни одного мужчины, кроме Стиви.

Ты выпрямляешься. Я обнимаю тебя. Толпа течет вокруг нас, мы защищаем коляску, как две мамы-чайки, борющиеся с течением.

— Ты расскажешь мне, что случилось, Нина? Когда захочешь.

Ты высушиваешь слезы на ветру.

— Да! Не волнуйся, это все в прошлом, я хорошо живу без него. У меня хорошая работа, хорошие коллеги, несколько хороших друзей, я строю себе хорошую маленькую жизнь — это уже неплохо, учитывая, с чего я начинала. Именно это повторяет мне Бене, когда приходит пообедать со своей маленькой Зией. Что я — её самая большая гордость!

Я сдерживаюсь. А я, наверное, её самое большое разочарование. Мы подошли к «Миру. - Матросы играют на скрипках на палубе. Я вижу, как ты колеблешься.

— Джо тоже иногда приходит пообедать. Он рассказывает Феликсу истории о пиратах. Если вдруг ты…

Мой крик, наверное, заставил все русские смычки соскользнуть со струн.

— Нет, Нина! Ни в коем случае!

Ты удаляешься, включив пятую скорость на своей «Макларен» — это действительно марка твоей коляски, — но не сдаёшься.

— По крайней мере, выслушай меня. Вспомни! Сегодня мы знаем правду благодаря показаниям… Набиля. Когда твой отец вышел на мостик, твоя мама уже прыгнула.

— А мой отец гнался за ней! Это ничего не меняет, Нина. Он бил её, отбирал у неё все деньги.

— Он был алкоголиком! С тех пор он вылечился, понес наказание, отсидел шесть лет в тюрьме. Он изменился. С тех пор как вышел из тюрьмы, он работает на одной и той же работе — докером на силосах. Сейчас он хороший человек! Ты обещаешь, что подумаешь?

Я пожимаю плечами.

— Если это тебя порадует. Почему ты так хочешь, чтобы мы помирились? Ради него?

— Нет, ради тебя! Он нужен тебе гораздо больше, чем ты нужна ему.

Мы подошли к «Куаутемоку. - Влюблённые целуются на фоне мексиканского парусника, бесспорной звезды «Армады.

— Не думаю, Нина. Педагоги в тюрьме очень хорошо обо мне заботились, не хуже тех, кто заботился о нас в «Прерии. - Они нашли мне отличную работу, чтобы я могла реинтегрироваться сразу после освобождения. Кассирша в «Шопи» на площади Вье-Марше. И квартиру на улице Бон-Энфан, менее чем в ста метрах оттуда. Видишь, мне никто не нужен.

— Даже я?

Я опускаю глаза, чтобы ты не увидела, как мои слёзы во второй раз смачивают этого лилового монстра Тинки-Винки.

— А у тебя есть Феликс. Именно он, а не я, будет нуждаться в тебе.

51

Антуан

Мне никто не нужен.

У меня почти такое ощущение, будто я и не вышла из тюрьмы. Или будто живу в чуть более просторной тюрьме, внутри старинных крепостных стен города Руана. Тюремщики поняли, что больше нет нужды следить за мной: я стала покладистой, послушной и уступчивой.

Я серьёзно и усердно выполняю работу, которую мне нашли. Ровно в 8:30 я сажусь за кассу; весь день улыбаюсь покупателям; свои сорок пять минут перерыва я использую, чтобы прогуляться — никогда далеко, перекусывая салатом на фоне голубей на площади Кафедрального собора или аббатства Сен-Уэн; когда коллеги просят меня, я помогаю им распаковывать коробки и наполнять их прилавки. Никто не может мне ничего предъявить. Завтра меня могут освободить за хорошее поведение. Освободить от чего? Освободить от жизни?

Вечером я возвращаюсь домой, немного задержавшись в квартале Бон-Энфан, мне нравятся граффити, тромп-л’ой, рисунки, которые расцветают повсюду в этом альтернативном квартале — так его называют в газетах, — это создает у меня иллюзию, что я не единственная потерянная душа, что всех сумасшедших поместили в одну часть тюрьмы между городскими валами: в крыло для невменяемых.

Потом я возвращаюсь домой. Тридцать квадратных метров под крышей, с лифтом. Педагоги из пенитенциарной системы не обманули меня! Они даже предложили мне микроволновую печь, - Минитель» и телевизор. Я от всего отказалась! Они выглядели удивлёнными. Разве нельзя реинтегрироваться в общество без бытовой техники? Мне хватает моих компакт-дисков, которые я слушаю на повторе, пока они не поцарапаются, как виниловые пластинки, или мои потрепанные книги…

В конце концов они поняли и смирились с тем, кем я стану, хотя мне ещё нет даже двадцати трёх лет. Старая дева! Старый носок. Старый призрак, чьё простыня пожелтеет. Старая роза, лепестки которой завянут.

Без шипов, без сока, без мечты.

Мне никто не нужен.

Я просто поступаю, как все: буду считать проходящие дни, ожидая смерти.

Однако сегодня вечером я