его матери. А может, его отца? Я осознаю, что не знаю почерка Ришара Видама. Однако одно можно сказать наверняка: этот почерк мне не незнаком. Я уверена, что уже видела его раньше!

Напрягая зрительную память, я пытаюсь вспомнить историю об этом огниве. Насколько я помню, она похожа на сказку об Аладине. Солдат находит в сокровищнице волшебное огниво, которое исполняет все его желания. Это чудо делает солдата слишком самоуверенным: он оскорбляет короля, прося руки его дочери, и, главное, тратит всё своё золото на выпивку и разгульную жизнь. В конце сказки король приговаривает его к повешению, но ему удаётся избежать наказания, только попросив покурить трубку осуждённого и получив таким образом разрешение воспользоваться своим знаменитым огнивом!

Я бегло перечитываю сказку — я плохо помнила эту слишком нравоучительную историю, — но особое внимание уделяю пометкам. Некоторые фразы подчеркнуты — все те, что касаются советов о том, как правильно распоряжаться своим состоянием.

Он вел беззаботную жизнь, ходил в театр, катался на карете по королевскому саду, давал беднякам много денег.

Деньги — как вода, — отметил неизвестный автор, необходимы для жизни, но испаряются под воздействием жгучих страстей.

Это льстило ему. Но поскольку он каждый день тратил много денег, а в его кошелек они так и не поступали…

Отдавать деньги бедным — значит презирать их. Тратить их умеренно, но с показухой — значит побуждать бедных зарабатывать их.

Настал момент, когда у него почти ничего не осталось. Ему пришлось покинуть красивые комнаты, переехать в мансарду под крышей, самому чистить обувь, браться за иглу, чтобы зашивать дырки. Ни один друг больше не приходил к нему… слишком много этажей нужно было подниматься.

У богатых есть друзья, потому что они богаты. Это печально, но все же не так печально, как то, что у бедняка нет друзей, потому что он беден.

Я поднимаю глаза, потрясённая.

Кто мог написать такие идиотские фразы? Кто мог дать Антуану такие нелепые советы? Его отец? Ришар Видам, может, развлекался, делая такие пометки в сказке, чтобы воспитать сына? Неудивительно, что он стал коммунистом! Но это так не похоже на того Видама, которого я знаю… А этот почерк? Я готова поклясться, что это почерк женщины. Я готова поклясться, что уже читала его, несколько раз, давным-давно, я готова поклясться, что…

Внезапно меня озарило.

Как я могла об этом не догадаться раньше?

Я знаю, кто написал эти предложения, кто написал эти слова, кто подарил эту книгу Антуану!

Я в этом уверена, даже если это последний человек, от которого я этого ожидала, даже если за всю свою жизнь я получила от неё всего пять открыток.

Это почерк моей бабушки.

55

Антуан

— Офелия?

— Не перебивай меня, Антуан. Ни в коем случае! И уж тем более не думай, что я звоню тебе из-за шампанского и орхидей.

Я слышу, как твоё дыхание учащается в трубке, но ты — маленький мальчик, по-прежнему такой же воспитанный. Ты ничего не говоришь и даёшь мне высказаться.

— У меня конкретный вопрос! В книге сказок Андерсена, которую ты оставил мне на беговой дорожке, есть пометки и подчеркнутые фразы. Ты знаешь, откуда они взялись?

— Ты хочешь поговорить со мной о любовной истории между храбрым оловянным солдатиком и балериной?

Я улавливаю насмешливую интонацию в твоем голосе. Надменная ирония победителя. Тебе кажется, что мой предлог слишком надуман, ты пытаешься убедить себя, что твои маленькие инсценировки — букет в лифте, фуа-гра у кассы в «Шопи» — сработали? Думаешь, я снова упаду тебе в объятия? Я ставлю все точки над «i» с раздраженной интонацией.

— Нет! Из «Огниво»!

Ты выглядишь удивленным.

— А? Эта? Я не перечитывал её уже много лет.

— С каких пор у тебя эта книга? Кто тебе её подарил?

Ты начинаешь понимать, что эта книга интересует меня больше, чем твое шампанское и цветы. Твоя ирония победителя постепенно превращается в небрежность плохого игрока.

— Понятия не имею! Я же тебе говорил, эта книга у меня всегда была, ещё до того, как я стал достаточно взрослым, чтобы это запомнить.

Я не хочу признаваться тебе, что узнала почерк своей бабушки. Хочу оставить козырь в рукаве — у меня предчувствие, что игра подстроена.

— Ты же, наверное, помнишь загнутые углы страниц в этой сказке? Там на полях написаны слова — целая серия идиотских комментариев о том, как лучше распорядиться сокровищем, по возможности не делясь им. Что это значит?

— Надо быть экономным, полагаю!

Ты искренен или просто издеваешься надо мной?

— Да хватит уже, Антуан! Зачем тебе это писать? Ты же последний ребёнок на свете, у которого проблемы с деньгами.

На этот раз я задела за живое — как всегда, твое чувство вины избалованного ребёнка.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это правда! Потому что ты живёшь в замке. Потому что твоя мама богата, и не благодаря своим кошкам. Это всем известно.

Полагаю, ты обиделся. Я могу сколько угодно критиковать твою сестру или отца, но ты всегда будешь защищать свою маму-ангорку.

— Чепуха! У моей мамы никогда не было денег. Ладно, у неё есть титул, она из старинного нормандского дворянского рода, но из совершенно бедной ветви, поверь мне, и она никогда не работала!

Роза-Анна? Бедная? Ты издеваешься надо мной, Антуан?

— А откуда тогда у тебя деньги?

— От моего отца! Только от моего отца, от его работы, от его махинаций, я сам не знаю.

56

Бене

— Бене? Бене? Это Фолетт, срочно! Ответь мне!

Я вешаю трубку, жду, но ты не перезваниваешь. Я несколько бесконечных минут хожу кругами по всем углам своей квартиры, а потом снова беру трубку.

— Бене? Это снова Фолетт, ты мне очень нужна. Дело в том… дело в Ришаре Видаме.

Ты перезваниваешь мне менее чем через десять секунд, такая же паническая, как будто я объявила тебе, что собираюсь заложить бомбу посреди площади Вьё-Марше.

— О нет, Фолетт! Чёрт! Это что, опять начнётся? Забудь про Видама! Понимаешь? Забудь о нём! Раз и навсегда!

Ты так сильно на меня не кричала со времён нашего побега с Ниной во время первой «Армады. - Я, напротив, совершенно спокойна — по крайней мере, внешне. А внутри моё сердце бьётся со скоростью десять тысяч ударов в час.

—