получить новое жильё. Остальные последуют за ними рано или поздно, а последних выгонят с помощью штыков.

Я приступаю к третьему этажу. Вхожу в ритм. Наверное, именно в этом и заключается материнство: входить в ритм, удивляться всему «первым раз, - учиться и привыкать на ходу.

Так вот, Лазарь живет здесь, в этом укрепленном лагере, как последний из могикан?

Третий пролет!

Четыре двери из четырёх выбиты!

Те, кто жил на верхних этажах, сбежали первыми. Лазарь, судя по всему, тоже оказался в числе первых. Его квартира так же опустошена, как и остальные! Даже неоновые лампы на потолке, сантехника и радиаторы сняты. Давно ли ты переехал, Лазарь? Я в последний раз внимательно осматриваю потрескавшиеся стены, лоскуты гипсокартона, пол, выбеленный гипсом. Одно можно сказать наверняка: ты не оставил мне ни одной зацепки.

Я спускаюсь вниз, выпятив живот.

Добравшись до второго пролета, я стучу в обе закрытые двери, но ни один из забаррикадировавшихся индийцев мне не отвечает. Возможно, за ними тоже скрываются лишь пустые оболочки. Возможно, вся лестничная клетка уже опустела. Ни на втором этаже, ни на первом я не добилась большего успеха.

Как только я выхожу на холод, меня охватывает кашель, и я снова проклинаю тебя. Я проглотила три тонны пыли, поднимаясь по твоему разбомбленному дому. Не хватало только того, чтобы они разобрали весь металлолом здания «Сорано» из-за асбеста или какой-то другой дряни, которую наши родители называли прогрессом. Что это значит, Фолетт, это разрушенное здание? Почему с тобой всегда всё идёт наперекосяк? Почему каждый план, даже самый безобидный, заканчивается полной катастрофой, даже в тех кварталах, где никто никогда не пробовал кровяную колбасу?

Я снова смотрю на парковку и теперь понимаю, почему здесь так мало припаркованных машин. Кто мог бы мне что-нибудь рассказать? Я на мгновение задерживаю взгляд на трёх баскетболистах с замерзшими руками. Им ещё нет пятнадцати лет. Вряд ли они знают старого Лазаря. Чуть дальше парень ждёт автобус, наушники от плейера засунуты под шапку. Ещё дальше мать уходит в сторону центра города, толкая коляску по пешеходному мосту. Наконец мой взгляд останавливается менее чем в ста метрах. Продуктовый магазин открыт. Господин Фам не покинул этот район. Карим знал его, Фолетт и Стиви тоже — они часто мне о нём рассказывали. Господин Фам живёт здесь с… по крайней мере, со времён войны во Вьетнаме.

Я вхожу.

Это не продуктовый магазин, а парфюмерная! В лавке господина Фама пахнет кориандром и мускатным орехом. Я вдыхаю полной грудью и поглаживаю свой живот. Наслаждайся, мой червячок, это избавит тебя от вкуса той гадкой пыли, которую я вдыхала.

Продуктовый магазин господина Фама больше наполнен запахами, чем товарами. Полки наполовину пусты. Неужели господину Фаму тоже придётся закрыть лавочку?

Я опускаю взгляд на полку с фруктами и овощами. Аромат бергамота и помело, мой червячок. Чтобы завязать разговор, я ищу что-нибудь, что можно было бы купить. Я беру лоток с черникой — идеально, это моя прихоть на эти девять месяцев, мне не до клубники посреди зимы. Я проглатываю одну ягоду, на вкус как свежеразмороженный пластик, и протягиваю остальное господину Фаму, стоящему за кассой с невозмутимым видом. Я дарую ему свою самую солнечную улыбку, пытаясь «разморозить» и его тоже.

— Вы меня узнаете? Я Нина, подруга Карима, невестка Саида и Аниссы. Я выросла вместе с Фолетт Кроше.

Мне кажется, будто я открыла крышку на лысой голове господина Фама — его глаза цвета кока-колы начинают искриться. Я проглатываю вторую чернику — невозможно устоять, даже если они выглядят так же аппетитно, как лиловые шарики из освежителя для туалета.

— Что же тебя завело в эти края, моя дорогая? Здесь уже ничего не осталось. Они всё снесут. Всё кончено. Говорят, будут строить коттеджи, целый квартал, якобы гармонирующий с окружающей средой. Я приспособлюсь, перейду на экологичный халяль.

Я проглатываю третью чернику, ещё более отвратительную. Я вернусь, чтобы попробовать органические ягоды, обещаю, господин Фам.

— Я… я ищу Лазаря Кередерна.

— Лазаря Кередерна?

Ты смотришь на меня, как будто у меня бубонная чума, может, из-за моего черного языка.

— Лазарь, ой-ой, да он же умер, девочка!

Умер? Чёрт! Я вспоминаю о Фолетте. Последние письма, которые она получала от своего старого следователя, датированы менее чем месяцем назад. Значит, это произошло между декабрем и январем?

— Простите, я не знала. Он… Он умер давно?

— Ах да, милая! Уже целых семь лет!

Семь лет.

Я чуть не упала в обморок. Я сажусь, балансируя на мусорном баке, поставленном между двумя газовыми баллонами.

Семь лет?

Значит, нам было двенадцать или тринадцать лет, когда Лазарь отправился в рай для пенсионеров-полицейских? Значит, это не он писал тебе все эти годы?

Что это значит, Фолетт? Что это за новый бред? Откуда взялись эти письма? На чём основано твоё расследование, твоя «Большая Медведица» и всё остальное? Ты всё это выдумала? Ты ещё более чокнутая, чем я думала?

Четыре года спустя

14 июля 1999

Огниво

48

Нина

— Странно, у меня такое ощущение, что за четыре года ничего не изменилось.

— Ничего не изменилось? Не знаю, чего тебе ещё нужно, Фолетт! Моя Снежная королева, ты слишком долго сидела взаперти, читая свои любимые сказки в своём замерзшем дворце. Посмотри на набережные — все склады шин заменили рестораны! И я даже не говорю тебе о магазинах в Руане — половина баров и классных секонд-хендов закрылась. Не говоря уже о том, что с 1995 года Миттеран умер, мы стали чемпионами мира по футболу, цены теперь указываются в евро, лучшая электро-группа в мире — французская, я во что бы то ни стало должна заставить тебя послушать Daft Punk, Фолетт, и…

Я просто дам тебе выговориться, Нина. Перечисляй мне названия магазинов, улиц, людей, живых, мертвых — всё, что происходило в Руане и в мире за эти сорок три месяца, пока я не выходила из дома. Я занималась только тем, что читала и перечитывала свои рассказы «Rouge et Or, - да, как Снежная королева в своём ледяном дворце, ты права.

И сегодня, глядя с высоты панорамы набережной Сент-Катрин, я вижу лишь то, что мой город остался прежним, что Сена по-прежнему течет, что окружающие её холмы не были вырублены, что башни Кантеле и Гран-Маре не обрушились, как и