Я начинаю кричать.

— Да! Да, Видам убил мою мать. Она звала его на помощь. Она повторяла ему это несколько раз, я была там. Она умоляла его: - Он убьёт меня, он убьёт меня, месье Видам. - А он уехал, заскочил в свою машину, уехал трахать свою любовницу и вернулся только шесть часов спустя, когда всё уже было кончено. Да, лейтенант Кэмпион, он убил её, так же несомненно, как если бы вонзил ей нож в горло.

Ты вдруг смотришь на меня по-другому, и я ненавижу сострадание, которое читаю в твоём взгляде. Я догадываюсь, что на этот раз это ты, кто вот-вот вонзит мне нож в горло. Перед тобой стоит не девятнадцатилетняя убийца, а маленькая девочка, которая в свои семь лет ничего не поняла.

— Офелия, я буду точен. После смерти вашей матери, до суда, в результате которого ваш отец оказался в тюрьме, велось расследование — долгое расследование, в котором я участвовал вместе с более чем десятком коллег. До той ночи, когда произошла трагедия, ваша мать подала семь заявлений, все по поводу домашнего насилия. Крики, побои. Но ваш отец никогда не заходил дальше того, чтобы трясти её или угрожать ей. Мы ничего не могли сделать. Таков был закон, да и сейчас он такой, кстати, я надеюсь, что он изменится. А теперь послушайте меня внимательно: в месяцы, предшествовавшие 29 апреля 1983 года, Ришар Видам почти каждый раз сопровождал вашу мать в полицию, а несколько раз даже ходил туда без неё, чтобы подать жалобу на вашего отца. Все заявления о подаче жалоб фигурируют в деле, вы сможете с ними ознакомиться. Видам приложил все свои усилия, чтобы ваша мать была под защитой, чтобы её мужа отдалили от неё. У нас есть письменные и официальные доказательства этого!

Что-то только что сломалось в моём мозгу. Сломался механизм. Все детали вышли из строя. Я в последний раз пытаюсь сопротивляться.

— Нет! Я была там! Но не в тот вечер!

— Вечером 29 апреля, — продолжаешь ты как можно спокойнее, — Ришар Видам покинул район Сорано в 20:15, чтобы, как вы говорите, - переспать со своей любовницей» или заняться чем-то ещё — это его личная жизнь. Но ещё до 20:30, то есть задолго до того, как ваш отец вернулся домой, он снова позвонил в полицию и предупредил нас, что Мая Кроше в опасности, что её муж может вернуться пьяным, что он будет недоступен в течение нескольких часов и что в любом случае у него нет навыков, чтобы противостоять агрессивному мужчине. Он настаивал на том, чтобы мы осознали всю крайнюю серьезность ситуации.

У меня такое ощущение, будто гайки, болты, винты — весь этот металлолом — сыплется в моей голове. Ничто больше не связано между собой. Я едва могу думать.

— Офелия, вечером 29 апреля мы записали её звонок, всё зафиксировано, и мы не вмешались. Потому что это был одиннадцатый раз, когда Ришар Видам или ваша мать предупреждали нас, и мы не поверили, что это будет последний раз. Вы поняли на этот раз? Ваши адвокаты ознакомят вас с документами, у вас будет доступ ко всем бумагам, но в этом деле есть только одна уверенность. Что бы вы ни думали о Ришаре Видаме, о том, как он обманывал свою жену, тратил свои деньги, занялся политикой, управлял социальными делами этого департамента, он вел себя как настоящий профессионал. Он сделал больше, чем сделал бы кто-либо другой. Ему не в чём, абсолютно ни в чём, упрекнуть. И если и есть виновный, помимо вашего отца, я имею в виду, ведь я по-прежнему убеждён, что именно он убил вашу мать, — короче говоря, если в этой истории и была допущена ошибка, то ответственность за неё лежит на нас, полиции, без сомнения, слишком мужской, слишком шовинистичной. Но не на Ришар Видам.

Я теперь всего лишь сломанная игрушка, разбитый будильник, заикающаяся музыкальная шкатулка. Если я поворачиваю голову, я слышу, как все пружины, все шестерни, все детали моего мозга стучат друг о друга.

Ты смотришь на меня с глубокой меланхолией. Во мне уже нет даже гнева, осталась лишь бесконечная апатия, как в том фильме, - Полет над гнездом кукушки, - когда Джеку Николсону перерезают нервы в мозге, и после того, как он так долго боролся, так упорно сопротивлялся, он становится просто овощем.

Я теперь не более чем это — овощ.

Может быть, ещё и красивый плод — я догадываюсь об этом по нежному взгляду, который ты бросаешь на меня, словно и ты тоже пытаешься меня защитить.

— Хочешь хотя бы одну хорошую новость, Офелия?

— …

— На улице забастовка закончилась. Жюппе только что объявил, что отзывает свой план. Улица победила!

45

Нина, Карим, Бене, Стиви, Лазарь, Набиль, Болдук и даже ты, моя божья коровка…

Дорогие все,

Вот и всё, мой рассказ закончен.

Вы сопровождали меня каждый час, каждый день, каждую ночь на протяжении шестнадцати дней, с тех пор как меня заключили в следственный изолятор Руана, тюрьму «Бонн-Нувель, - как её здесь называют, в женское крыло. Из моего окна, сквозь решётки, я могу разглядеть мужское крыло, где Жо провёл шесть лет.

Какой отец, такая дочь!

Последние шестнадцать дней я посвятила тому, чтобы писать вам, делиться с вами историей своей жизни с семи лет, с той ночи 29 апреля 1983 года. Я перебирала в памяти всё, чтобы понять, в какой момент я заблудилась, в какой момент свернула не в ту сторону, в какой момент мои чувства, инстинкт и интуиция обманули меня.

Всегда можно оглянуться назад, но нельзя изменить направление течения реки. Можно только плыть вверх по течению. Можно изложить прошлое на бумаге, но нельзя его изменить.

С момента моего заключения, как и заверил меня лейтенант Кэмпион, я получила доступ ко всему делу. Моя адвокат тоже — мадемуазель Да Коста, бедная, дрожащая молодая выпускница, назначенная судом, которая напоминала мне начинающих воспитательниц, слишком склонных к сочувствию. Она мне всё объяснила. Нет никаких сомнений: Ришар Видам не совершил никакого проступка. Как отлично организованный профессионал, он сохранил всё: каждую поездку в полицейский участок с моей матерью, каждое обращение с жалобой, каждое письмо в полицию, в котором он сообщал о насилии со стороны моего отца. Психологи, судьи и полицейские объясняли мне снова и снова, что он делал