Жуков решил, что твои навыки лучше использовать на самом гиблом участке. Там сейчас каждый толковый диверсант на вес золота. Видишь, он лично приказ подписал.

— Вижу, что лично, — попаданец усмехнулся горько. — Значит, он уже курирует мою деятельность?

— Формально так, он видит в тебе второго Жабо, которому очень доверяет, — кивнул Угрюмов. — Но курировать твою деятельность он может только через меня. Ты же числишься в моем подчинении. Потому Жуков знает лишь столько о твоей группе, сколько я ему докладываю.

— Надеюсь, а то еще бросит куда-нибудь штурмовать в лоб немецкие укрепления, — пробурчал Ловец.

Но Угрюмов успокоил:

— Не бросит. Жуков гораздо хитрее и умнее, чем кажется на первый взгляд. Это жук еще тот.

Потом майор госбезопасности взглянул на часы и добавил:

— Уже скоро грузовики прибудут. Погрузимся и поедем.

* * *

Новосельский переводил взгляд с одного на другого, понимая, что Епифанова и Угрюмова связывает нечто большее, чем просто отношения подчиненного и начальника. Тут явно проглядывала общность интересов, понятная, учитывая ту беседу, которую провел с Новосельским об этом Ловце Угрюмов, когда неожиданно завалился к нему в штаб.

В тот момент Новосельский стоял у окна штабной избы и смотрел на недавно отбитую у немцев дорогу, по которой тянулись с востока армейские колонны, когда броневик Угрюмова, облепленный дорожной грязью, остановился у штаба 146-й стрелковой дивизии. Дежурный лейтенант, встретив майора госбезопасности, без лишних вопросов проводил его к генералу. А дивизионный особист, капитан НКВД Шаталин, который вечно крутился возле генерала, приказом Угрюмова был куда-то отослан.

— Юрий Владимирович, — сказал Угрюмов, закрывая за собой дверь. — Принимай гостя.

— Рад встрече, Петр Николаевич, — генерал подошел, протянул руку. — Ты редко бываешь у меня просто так в последнее время. Что случилось?

— А разве нужно чему-то случаться, чтобы старые друзья повидались? — Угрюмов усмехнулся, пожимая генеральскую ладонь.

— Времена такие, — Новосельский указал на стулья у стола, сам сел первым. — Ты человек занятой. И ты не из тех, кто ездит по гостям из праздного любопытства. Поэтому давай сразу к делу.

Угрюмов присел напротив, достал папиросу, прикурил. Дым пополз к потолку, смешиваясь с запахом старой мебели и казенных чернил.

— Дело, Юрий Владимирович, есть. Угадал. И оно важное. Помнишь, я тебе говорил про майора Епифанова, когда в Москве вместе были на совещании?

— Конечно, — Новосельский кивнул. — Тот самый, что вывел 33-ю армию из окружения, а сейчас помог нашим десантникам Варшавское шоссе взять. Я наслышан. О нем теперь все в штабах говорят. Ловцом называют. Должен признаться, Петр, я сначала не поверил в эти чудеса. Думал, штабные болтуны преувеличивают. Но, раз ты его продвигаешь, значит не просто так. Человек, наверное, необычный.

— Очень необычный, — подтвердил Угрюмов, внимательно глядя на генерала. — Юрий Владимирович, я скажу тебе то, что не говорю никому, кроме особо доверенных. Епифанов — настоящий самородок.

Новосельский поднял бровь:

— Кто-кто?

— Самородок, — повторил Угрюмов. — Уникальный человек, вроде пророка. Он знает, как пойдет война. Какие будут наступления, какие — провалы. Где нас ждут огромные потери, а где — победы. У него пророческий дар. И не абстрактный, а именно военный талант, который работает против немцев. Я сам лично проверял и перепроверял его прогнозы. И говорю тебе: ему можно полностью доверять.

Новосельский молчал долго. Потом медленно спросил:

— Ты пьешь, Петр? Или у тебя от усталости галлюцинации?

— Ни то, ни другое, — жестко ответил Угрюмов. — Я майор госбезопасности. У меня допуск к информации высшей степени секретности. И я не привык нести чушь. Епифанов — уникален. Это я ответственно тебе заявляю. Благодаря ему мы спасли 33-ю армию, заняли большую часть дороги Киров-Вязьма и организовали успешный прорыв десантников к Варшавскому шоссе. И именно благодаря ему твоя дивизия не легла под Зайцевой горой, а стоит сейчас здесь, целая и невредимая. И благодаря ему, Епифанову, Юра, мы начали выигрывать там, где раньше только проигрывали.

— И ты не боишься говорить мне, поднадзорному, такое? — спросил Новосельский, уставившись на Угрюмова так, словно бы видел его впервые.

Тот лишь усмехнулся, проговорив:

— Сам понимаешь. Это очень секретная информация. И я тебе ничего такого не говорил, а про Епифанова если что-то от тебя вылезет, так я скажу, если спросят, что это ты сам придумал о нем какие-то небылицы. Он обычный диверсант из пограничников, прекрасный стрелок, но не более.

— Ладно. Допустим, что ты не юродствуешь и не сошел с ума, — Новосельский встал, прошелся по кабинету. — И что-то там твой ясновидящий Епифанов знает о нашем будущем в этой войне, как какой-нибудь пророк Илья из Библии. Но что он может изменить? Один человек? Против всей нашей системы? Против Жукова, который шлет дивизии в лобовые атаки? Против Сталина, который требует результатов любой ценой?

— Он не один, — сказал Угрюмов. — Я с ним. И есть уже еще кое-кто. Мы не сможем переломить ситуацию к лучшему за один день. Но мы можем уже сейчас спасать тысячи, десятки тысяч жизней русских людей на тех участках, где нас слушают. А нас будут слушать, Юра, если мы докажем, что умная война гораздо эффективнее, чем то, что сейчас имеем. А Епифанов доказывает именно это. Он не юродивый. Он — практик с необычным аналитическим даром, профессионал высочайшего уровня, каких мало.

Новосельский остановился у окна, посмотрел на дорогу, по которой по-прежнему ехала техника и шли маршевые колонны пополнений.

— Ты знаешь, Петр, каково мне? — спросил он тихо. — Какого это, когда постоянно не доверяют, а требуют все больше?

— Теперь у тебя и у меня есть новый союзник, — сказал Угрюмов генералу. — Епифанов не боится ни Жукова, ни особистов. Он — из другого мира. Он такой пророк, как сказано в Библии: «не от мира сего». У него другие ценности. Он не стремится к власти, не гонится ни за карьерой, ни за благами для себя. Он просто делает свое дело, старается, чтобы наши люди перестали умирать тысячами в бессмысленных атаках. И он хочет справедливого устройства нашей страны. Потому я и решил тебя с ним познакомить. Ведь и ты не от мира сего в чем-то, Юра.

Новосельский повернулся к Угрюмову. Глаза его были влажными — то ли от ветра из открытой форточки, то ли от того, что старый вояка