— Я только на минутку, — попросил Ловец. — Мне нужно уехать. Я должен попрощаться.

— Я передам ей, что вы заходили, товарищ Епифанов, — твердо сказала врач. — Завтра она проснется, и вы сможете с ней поговорить. А сейчас будить нельзя. Ей сделали укол. Нужно соблюдать режим.

Ловец помедлил. Он смотрел на дверь, за которой лежала Клавдия, и чувствовал, как в груди у него что-то сжимается. Она была там, за этой дверью. Спасенная. Но он не смел войти.

«Прости, Клава, — подумал он. — Я вернусь. И тогда обязательно поговорим».

Он кивнул врачу и пошел дальше, вниз по лестнице. На выходе из госпиталя ему встретился сержант госбезопасности Савкин, который тоже поинтересовался здоровьем Угрюмова. Обрадовавшись, что начальник уже пришел в себя, он сразу побежал к его палате о чем-то докладывать. А Ловец пошел в казарму, чтобы сдать командование отрядом.

На плацу его догнал Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел уставшим, но держался прямо. Его правая рука и голова были забинтованы. Но лицо уже не было бледным. Оба ранения оказались легкими. Зацепило только вскользь.

— Принимай командование, я еду в Можайск, — сказал ему Ловец. — Угрюмов распорядился.

Смирнов выглядел смущенно, проговорил неожиданно:

— А вы бы не могли, товарищ майор, оставить за главного Панасюка, а меня взять с собой в Можайск?

Ловец посмотрел на него с удивлением и спросил:

— А что тебе там надо?

— Так ведь родня у меня там. Под Можайском. Я думал, что к ним заеду повидаться, — объяснил Смирнов.

Ловец помолчал, раздумывая. Смирнов был кстати. Попаданец понимал, что один вряд ли справится. У него иная специализация. Он — диверсант и снайпер. Но не штабист, не бюрократ и не интриган. Он не знал всех тонкостей здешних аппаратных игр, не знал, как обходить «подводные камни» системы НКВД. А Смирнов знал. Он служил оперативником еще до войны, знал людей, знал правила игры. И он был надежен.

— Хорошо, сдавай дела Панасюку и поехали, — сказал Ловец. — А я пока машину найду.

Вскоре они выехали из Юхнова на том же самом «ГАЗ-ААА», который привез Угрюмова и мертвого Липшица. За рулем сидел знакомый водитель, сержант Рома Карпенко, к которому приклеилось прозвище Кирпич.

— Гони в Можайск, — коротко бросил Ловец.

— Есть, — ответил Кирпич и нажал на газ.

И машина покатила по разбитой дороге, оставляя позади сильно разрушенный город, где только совсем недавно отгремели бои. Когда мимо потянулись поля с подтаявшим снегом и перелески с высокими елками, еще не успевшими окончательно сбросить зимние снежные шапки, ловец смотрел на дорогу и думал.

Назначение на должность заместителя начальника Особого отдела Западного фронта стало для него полной неожиданностью. Он был готов воевать, стрелять в немцев, устраивать диверсии, формировать партизанские отряды в тылу противника, громить вражеские обозы и освобождать военнопленных. Но сидеть в кабинете, заниматься вопросами контрразведки, разбирать бумаги, вести аппаратную борьбу с людьми типа Лаврентия Цанавы — это было совсем не его стихией. Он не знал, как противостоять системе, в которой доносчиков поощряли, а честных людей сажали. Не знал, как бороться с теми, кто сидит в высоких кабинетах и плетет интриги, не заботясь о том, сколько людей погибнет на фронте и в тылу из-за их амбиций.

Он вспомнил свой разговор с Угрюмовым. Майор ГБ говорил о Цанаве как о смертельной угрозе, о том, что тот может уничтожить все, что они начали. И Ловец понимал: если этот Цанава вернется на службу и начнет все подминать под себя и чистить ряды, их отряд, их боевая работа, их планы — все пойдет прахом. А вместе с ними — и надежда на то, что войну можно выиграть с меньшими потерями, что можно спасти тысячи жизней.

Попаданец стиснул зубы. Он знал, что есть один способ остановить Цанаву быстро — радикальный, жестокий, но действенный. Он вспомнил про свои навыки снайпера, умеющего стрелять точно издалека. Если понадобится, он сможет устранить этого Цанаву, как опасного человека, который мешает делу победы.

Но он понимал, что это — крайний случай. Сначала нужно попробовать другие способы, попробовать переиграть Цанаву, используя его же методы. Вот только, успеть бы спрятать артефакты из будущего!

«Я справлюсь, — сказал себе Ловец. — Должен справиться. Ради деда. Ради Клавдии. Ради Угрюмова. Ради Афганца. Ради всех, кто погиб, и кто еще жив. Я не имею права сдаться».