— Хорошо. Принеси. Пожалуйста.

Она ушла. Попаданец смотрел ей вслед и думал о том, как странно устроена судьба. Он переместился во времени, чтобы вновь полюбить. Он встретил Клавдию, но и Полина стала ему за это время почти родной. Не так, как Клава, а по-другому. Потому что она была совсем другая сама по себе. С другой внешностью и с другим характером. И он не знал, как с этим быть и что делать. Ведь и Полина тоже ему нравилась…

«После войны, — подумал он. — После войны я во всем разберусь. А сейчас — только война с немцами. Только долг перед страной и перед народом. Надо постараться, чтобы погибло гораздо меньше русских людей. А любовь пока подождет».

Ловец посмотрел на дверь палаты, за которой лежала Клавдия. Потом на Полину, которая возвращалась с черным хлебом с салом в одной руке и с кружкой чая — в другой. Глядя на нее, он почему-то вспомнил пса-попаданца. Афганец тоже всегда смотрел на него с таким же преданным выражением умными, все понимающими глазами.

Он знал, что война продолжится еще очень долго. И что самые трудные сражения еще впереди. Но впервые за долгое время он чувствовал, что у него есть уже и в этом времени для кого жить. И есть за что бороться. В Можайске у него остался молодой дед с семьей. Клавдия спала за дверью операционной. Полина стояла рядом и смотрела на него с любовью. Угрюмов прикрывал, как мог. Уникальный пес Афганец считал его своим вожаком и боевым товарищем. И целый отряд особого назначения считал его своим командиром не только по приказу, а вполне искренне признавая лидером. И попаданец понял, что, возможно, он теперь не так уж и одинок в этом суровом мире, раз вокруг него есть те, кто готов идти за ним до конца.

Едва Ловец успел доесть хлеб с салом и запить чаем, как, опираясь на костыль, приковыляла Валя и позвала его за собой в палату к Угрюмову.

* * *

Валя осталась снаружи, а Ловец вошел в палату почти бесшумно, закрыв за собой дверь. Когда он увидел Угрюмова, сидящего на кровати, его глаза расширились от удивления, и он воскликнул:

— Петр Николаевич! Рад, что вам уже намного лучше!

— Тихо, — сказал Угрюмов. — Садись, Коля. Есть разговор.

Ловец опустился на табурет, стоявший рядом, а Угрюмов достал из-под подушки планшет, вытащив из него бумаги покойного Липшица.

Лицо Угрюмова стало мрачным, когда он сказал:

— Из этих зашифрованных бумаг следует, что Липшиц работал на Лаврентия Цанаву.

— Значит, за ним стоял не Судоплатов, а Берия? — спросил Ловец. — Ведь Цанава, кажется, человек Берии?

Угрюмов кивнул и проговорил:

— Да. Берия повысил Цанаву, назначив заместителем Абакумова. Но за ним продолжала числиться и должность начальника Особого отдела Западного фронта. Цанава болен был, не мог справляться с двумя должностями сразу. Потому я исполнял обязанности и надеялся закрепиться на этом месте. Но, судя по этим бумагам, он уже поправился. И подослал к нам своего человека. Этого Липшица. Явно для того, чтобы накопать какой-то компромат на меня и на тебя заодно. Очень уж любопытно стало ему, что это за такой особый отряд я создал с особым командиром. И теперь получается, что он вот-вот снова вступит в должность. А я, как видишь, как назло, болен. А это значит, что меня отзовут в резерв. И ты останешься без прикрытия сверху. Нам надо срочно решать, как действовать дальше.

— Но почему? — Ловец недоумевал. — Вы же, получается, отлично работаете! Вы спасли армию Ефремова, вы организовали прорыв на Варшавском шоссе, вы внедрили к немцам агентуру…

— Я им мешаю, — перебил Угрюмов. — Мешаю Берии. Потому что я не из его команды. Потому что я мыслю самостоятельно. Потому что я игнорирую приказы, если они противоречат интересам фронта. Потому что у меня есть своя агентура, своя собственная контрразведывательная сеть, свои планы. А Берия хочет все контролировать сам. И Цанава — его человек, внедренный в обход Абакумова. Цанава будет делать то, что скажет Берия, потому что он Берии обязан всем. А Берия, возможно, скажет ему: «Следи за Угрюмовым. Прекрати его игру. Арестуй его людей. Сдай немцам его агентов, если понадобится, — лишь бы ослабить его».

— Но это же предательство! — Ловец сжал кулаки. — Сдавать своих!

— Для Берии нет понятия «свои». Есть только его власть и его амбиции, — Угрюмов вздохнул. — Потому я и позвал тебя. Мы должны успеть перепрятать все твои приблуды из будущего до того, как Цанава снова приступит к должностным обязанностям.

Эпилог

Угрюмов по-прежнему сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Его голова все еще кружилась после контузии, но уже значительно меньше. И, если он не делал резких движений, то вполне мог снова собраться с мыслями. А взгляд его опять стал ясным и цепким, — прежним, угрюмовским.

Ловец сидел напротив на табурете, внимательно разглядывая бледное лицо майора государственной безопасности и впитывая каждое его слово. Ведь этот человек стал за последнее время его надежным мостом, связывающим все действия попаданца с реальностью советской системы, с которой без Угрюмова ему было бы очень трудно взаимодействовать. Угрюмов являлся для Ловца настоящим «подарком судьбы» в этой суровой эпохе, в которой попаданцу предстояло теперь жить и воевать. Уникальность Угрюмова состояла в том, что он оказался не просто сочувствующим, но и стал для Ловца настоящей «крышей». И потому этот человек был для бывшего «музыканта» очень важен и, практически, незаменим.

— Слушай меня внимательно, Коля, — сказал Угрюмов, и голос его, хоть и ослабленный болезнью, звучал твердо. — Цанава возвращается. Это вопрос недели, может быть, нескольких дней. Как только он вернется, он начнет чистить ряды. Первым под удар попаду я. Вторым — ты. Потому что мы с тобой — не его люди. Мы — сами по себе. Но для Цанавы мы — люди Жукова. Для доказательства этого Цанаве хватит факта, что мы работаем в связке с Жабо, который и есть порученец Жукова. А Жуков и Берия — это две разные силы.

Ловец кивнул. Он уже понял, что все тут, в реалиях 1942-го года, очень непросто не только потому, что идет война с Германией, но и потому что и между своими нет согласия.

— Что