горячке он понял, что это не галлюцинация. Этот голос был настоящим. Он чувствовал присутствие не собаки, а человека — холодное, спокойное, уверенное.

«Как ты это делаешь?» — спросил Угрюмов.

Пес-попаданец ответил:

«Не знаю. Может, из-за вашей контузии. Может, потому что вы, как и я, побывали на грани смерти и сейчас находитесь в каком-то пограничном состоянии между жизнью и смертью? А может потому, что мы оба знаем правду о Ловце, с которым я почему-то могу общаться таким же образом? Я не знаю точно, почему так происходит, могу только строить догадки. Но совершенно точно, что между нами установилась некая телепатическая связь, раз я слышу ваши мысли, Петр Николаевич. И вы слышите меня».

«И что ты хочешь мне сказать?» — так же мысленно спросил Угрюмов.

«Берегите его, — мысль была четкой, как приказ. — Ловец — единственная надежда на то, что война закончится раньше и с меньшими потерями. Он знает то, чего не знают другие. И он делает то, что другие делать боятся. Я видел его в бою. Он не боится смерти. Он боится только одного — что не успеет изменить историю, что не успеет предотвратить напрасную гибель множества людей».

Угрюмов попытался ответить, но сознание ускользало, уходя в темноту. Он слышал последнюю мысль Афганца:

«Он настоящий боец. Пока есть те, кого надо защищать — он будет сражаться. И вы, Петр Николаевич, тоже очень нужны ему. Не умирайте. Слышите? Не смейте умирать».

Потом все исчезло. Угрюмов провалился в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни бреда, ни голосов — только черная успокаивающая тишина.

* * *

Валя смотрела, как Угрюмов вдруг перестал метаться, успокоился, и дыхание его стало ровным. Она потрогала лоб — жар начал спадать.

— Слава Богу! — прошептала она.

Но она видела, как Афганец, только что поднявший голову и внимательно смотревший на Угрюмова, теперь тоже снова лег, закрыл глаза и уснул. И Вале показалось, что между человеком и псом произошло что-то необъяснимое. Что-то такое, чему нет рационального объяснения.

— Что это было? — спросил Скоморохов, глядя то на Угрюмова, то на Афганца.

— Не знаю, — честно ответила Валя. — Но я поняла одну вещь.

Скоморохов выглядел удивленным и испуганным, когда поинтересовался:

— Какую?

— Ловец действительно необычный человек. И его собака тоже необычная. Внутри нее, похоже, скрывается человек. И я не хочу знать больше. Почему и как так получилось, для чего и зачем? Потому что, если я узнаю правду… — она запнулась. — Если я узнаю правду, меня могут убить. И тебя тоже. Ты понял?

Скоморохов кивнул. Лицо его было бледным, но в глазах появилась какая-то новая взрослая серьезность.

— Я сразу понял. Еще в дороге. И я тебе говорил. Это какая-то важная государственная тайна, — сказал он. — Мы ничего не слышали. Мы просто дежурили у постели раненого майора госбезопасности. И все.

— И все, — повторила Валя. — Молчи. Никому никогда не говори об этом.

Она оперлась на костыль, подошла к окну, посмотрела на двор, где санитарки уже закончили мыть простыни и наволочки и теперь развешивали бинты на веревках. Весенний ветер колыхал их, словно белые флаги. Где-то далеко на западе гремела канонада — война продолжалась. Но здесь, в этой маленькой палате, время как будто остановилось.

«Я выхожу его, — подумала Валя. — Спасу Угрюмова. И собаку вылечу. Но я буду молчать. Потому что правда иногда опаснее пули».

Она повернулась к больному, поправила одеяло, проверила повязки. И увидела, как Афганец положил морду на лапы и тихонько заскулил во сне. Может быть от тоски по той прежней человеческой жизни, которую он потерял?

Глава 24

Зибер сидел под береговым уступом у замерзшей речки, прижимая к лицу лед. Нос болел, кровь все еще сочилась, но уже значительно меньше. Голова гудела после удара Ловца. Все-таки он ударил очень сильно. Хорошо еще, что основная сила удара пришлась в лоб. Переносица распухла, но не сломалась. Франц чувствовал, как внутри черепа пульсирует тупая боль. Но он был жив. И Зибер благодарил судьбу за это, понимая, что на месте Ловца обязательно добил бы опасного противника. Ведь тот был настоящим профессионалом.

Но тут вмешалось нечто, чему объяснения не имелось: Ловец отвлекся, переключил внимание с врага на раненую женщину. А сам Зибер так никогда не поступал. Он сначала обязательно добил бы противника. О таких случаях немцы говорили, что рациональное начало в действиях русских иногда в самые неожиданные моменты уступало место тому, что называлось весьма неопределенно «загадочной русской душой». И тут, несомненно, имело место нечто подобное.

Франц поднял голову, осторожно высунул ее из-за кромки берегового обрыва и посмотрел в сторону деревни. Там все еще горели избы, освещая ночной лес багровым заревом. Стрельба стихла. И Зибер слышал, как русские перекликаются, как громко разговаривают и совсем не таятся. Это могло означать лишь то, что они одержали полную победу в бою за деревню.

Сначала он хотел убраться с этого места, как можно быстрее. Он хотел незаметно уйти в ночи от горящей деревни под прикрытием берега, чтобы добраться до леса и затеряться там в темноте. Но что-то заставило его замереть и подождать. Он понял, что русские не ищут его. Они не прочесывают горящую деревню, не выставляют посты и заслоны. Они торопливо собирают своих раненых и уходят. Тащат носилки в сторону шоссе, к своим.

Зибер прислушался. Голоса русских удалялись. Кто-то громко командовал: «Быстрее! Нужно выходить обратно к шоссе, а там остановим машину до Юхнова!» Франц узнал голос Ловца, который звучал торопливо, но уверенно.

«Они уходят, — понял Зибер. — Забирают раненых. Им некогда искать меня. Они думают, что я мертв или лежу без сознания и скоро умру в этом пожаре».

Он подождал еще несколько минут, прислушиваясь. Вскоре голоса и шаги русских начали удаляться. Еще немного — и в деревне воцарилась тишина. Только потрескивали горящие бревна, да иногда рушились прогоревшие кровли и стены, поднимая столбы искр в ночное небо.

Зибер медленно поднялся обратно на кромку обрыва над рекой. Сутки для него выдались ужасные. Нога до сих пор болела в том месте, где его укусила та проклятая собака Ловца. Место укуса припухло. Но Франц все же вполне мог идти. Перебинтованная нога слушалась, хоть и заставляла немного прихрамывать. Правая рука, ударенная в драке несколько раз, распухла и плохо слушалась. Голова по-прежнему