а хотели продолжать жить по своим старым порядкам. И потому они считали нас оккупантами. Понимаете, Петр Николаевич? Мы сами так себя там поставили из-за собственной нерешительности и ограниченности задач. А полумерами обойтись было нельзя. Мы не проиграли на поле боя. Но, не победив политически, мы проиграли стратегию».

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Голова его гудела, мысли рассыпались, но одно он понял твердо: собака, которая лежит сейчас рядом в санитарном грузовике, — это пес только с виду. А внутри — это человек. Русский человек, лейтенант Кондрашов, погибший в той странной и непонятной войне, которая еще только должна была случиться в далекой стране через десятки лет после того, как закончится эта страшная война с Германией.

— Значит, ты не овчарка внутри, а лейтенант Андрей Кондрашов? — уточнил он.

Пес ответил мыслями:

«Да. Я погиб в засаде под Кандагаром. А очнулся в теле немецкой овчарки. И теперь я здесь. Вместе с Ловцом. Он говорит, что мы оба — попаданцы. Только он человек, а я — пес».

— И что вы хотите? — спросил Угрюмов, чувствуя, как снова проваливается в темноту забытья.

«Выиграть эту войну с Германией, — послал мысль Афганец. — Но не так, как ее выиграли в той истории, которую мы оба знаем. А лучше: быстрее и с меньшими потерями. Чтобы не повторилось потом того, что случилось в Афганистане. Чтобы народ не разучился верить своей армии. Чтобы Советский Союз не потерял лучших людей на фронтах, не надорвался и не развалился через полвека…»

Голос затихал, растворялся, а Угрюмов все пытался ухватиться за его нить, но темнота смыкалась вокруг, и он провалился в беспамятство.

* * *

В кузове грузовика Валя задремала на своем ящике, когда неожиданно услышала голос Угрюмова. Майор госбезопасности метался в горячке и бредил. Говорил громко, отрывисто, словно спорил с кем-то невидимым.

— Афганистан… — бормотал он. — Восемьдесят восьмой… Пес… Человек…

Валя встрепенулась, наклонилась к нему, положила ладонь на лоб — горячий, сухой. Температура поднялась, рана воспалилась.

— Тихо, товарищ майор, — прошептала Валя, пытаясь его успокоить. — Все хорошо. Мы скоро доедем.

Надо было срочно менять повязку, промывать, но в грузовике не было возможности. К счастью, они уже подъезжали к Юхнову. Едва проехали посты, как водитель направил машину прямиком к госпиталю.

Но Угрюмов не слышал. Он продолжал бредить, и слова его становились все более бессвязными, пока вдруг не выпалил четко и ясно несколько вполне понятных фраз:

— Ловец — это снайпер из будущего! Он из две тысячи двадцать третьего! Он знает, чем кончится война! Знает, кто победит, кто возьмет власть после Сталина, а кто будет сидеть в тюрьме! Он все знает! И его пес тоже знает многое!

Валя замерла. На ящике напротив зашевелился Скоморохов. Молодой санинструктор, раненный в плечо, все это время сидел с закрытыми глазами и делал вид, что спит. Но после слов Угрюмова он резко открыл глаза и уставился на Валю.

— Ты слышала? — спросил он шепотом.

— Слышала, — так же тихо ответила Валя, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Это бред, — сказал Скоморохов, но в голосе его не было уверенности. — Контузия. Майор сам не понимает, что говорит. В бреду сам с собой разговаривает. Это бывает у многих.

— А если не бред? — Валя посмотрела на Угрюмова, который снова затих, обмяк, закрыв глаза. — Помнишь, что говорили про Ловца? Что он необычный везунчик. Что знает такое, чего знать, вроде бы, не может. Что операции планирует так, будто видит будущее.

— Так он просто талантливый командир, — возразил Скоморохов, но голос его дрогнул.

— А пес? — Валя кивнула в сторону Афганца, который уже спал, положив голову на лапы. — Видел, как он смотрит? Не по-собачьи. Словно в самую глубину души заглядывает.

Скоморохов молчал, переваривая услышанное. Потом сказал:

— Ты это, Валя… Никому не говори. Если правда, то такие вещи знать опасно. Если бред, то зачем же людей пугать? Мы с тобой санинструкторы. Наше дело раненых спасать. А секреты государственной важности разгадывать нам ни к чему. А что майор ГБ в бреду несет — так кто ж его разберет? Может, сказки какие прочитал, а может, сам сказки сочиняет на досуге. Да и мало ли чего, вдруг он просто был в запое перед контузией?

— На таких должностях вряд ли запойных держат, — сухо заметила Валя.

— Ну, значит, сказок начитался, — уперся Скоморохов. — Ты главное — молчи. И всем скажи, что ничего не слышала. Поняла?

— Поняла, — кивнула Валя, хотя внутри у нее все клокотало от противоречивых чувств.

Она снова посмотрела на Угрюмова. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, но лицо его под бинтами было бледным, болезненным. Сотрясение мозга давало о себе знать. Потом она снова перевела взгляд на Афганца. Пес спал, и во сне его лапы подрагивали, словно он бежал куда-то, догонял кого-то, но никак не мог догнать.

«Неужели Ловец из будущего? — подумала Валя. — И неужели же Афганец — это не пес, а тоже человек, только в собачьей шкуре? Разве такое возможно?»

Вдруг она вспомнила свою суеверную бабушку, которая верила в приметы, в духов, в загробную жизнь. Та часто говорила: «Мир не такой простой, каким кажется, внучка. Есть в нем вещи, которых наука не объяснит». Валя тогда смеялась, считала бабкины рассказы глупыми деревенскими сказками. А теперь…

Она перекрестилась украдкой, — непривычное дело для комсомолки, но бабушкина закваска давала о себе знать.

— Господи, помоги, — прошептала она. — Помоги Ловцу найти Клавдию. И помоги нам всем выжить.

— Ты чего это? — удивился Скоморохов, увидев ее крестное знамение. — Богу молишься? А атеизм?

— Атеизм — это когда войны нет, — ответила Валя. — А когда вокруг смерть — тут поневоле задумаешься.

Скоморохов уставился на нее, но ничего не сказал.

— Надо было идти с Ловцом, — проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к Скоморохову. — Может, там я бы больше поняла.

— Ты ранена, — напомнил тот. — И рана у тебя в ноге — это не шутка. В лесу с такой раненой ногой далеко не уйдешь.

— Знаю, — вздохнула Валя. — Потому и осталась.

Глава 23

В избе за печкой, в углу, который казался глухим и беспросветным,