продолжал давить. Немец чувствовал, как сознание начинает ускользать, как темнеет в глазах. Еще немного — и он умрет здесь, в этой проклятой избе, позорно задушенный собственным оружием.

— Коля! — внезапно раздался крик Клавдии. — Помоги!

Как только Зибер услышал ее голос, он понял, что подходящий момент для перелома ситуации настал. Ловец отвлекся, остановился на мгновение, ослабил давление, повернувшись к своей женщине и оценивая степень угрозы ей. Тогда гауптштурмфюрер сделал последнее отчаянное усилие, извернулся на полу всем телом и сбросил Ловца с себя, а потом тут же поднялся на ноги. Ловец тоже вскочил, готовый продолжить бой. И в руках у него остался карабин Зибера. Вот только, он не знал, что в нем больше нет патронов. А Зибер знал. Потому правой рукой немедленно потащил пистолет из кобуры, посчитав, что успеет убить противника, пока тот поймет, что в карабине патроны закончились. Но Ловец не стал даже пытаться выстрелить, а сразу двинул прикладом, попав Зиберу в правое плечо как раз в тот момент, когда он уже снимал «Вальтер» с предохранителя. Выстрел он произвести не успел, как пистолет от сильного удара полетел на пол.

Зибера от удара даже немного развернуло, но он пережил боль в правой руке, одновременно ударив Ловца левой ногой в промежность. Тот выронил карабин и скрючился от боли, а Зибер успел воспользоваться этой заминкой, вытащив свой большой нож из ножен.

— Умри, русский! — закричал он, бросаясь на Ловца.

В этот момент Клавдия, расправившись с Фрицем Грубером, не раздумывая, бросилась между ними. Она заслонила собой своего любимого, замахнувшись кочергой на немца. Но Зибер ударил не с размаха, а быстрым прямым и коротким тычком. Зибер замер на мгновение, глядя на то, что сделал. Он почему-то все-таки не хотел убивать эту женщину. Он хотел убить Ловца. Но она встала между ними. Она приняла удар на себя. И клинок, предназначенный для Ловца, вошел в ее грудь.

Зибер тут же выдернул нож и резко отступил. Девушка охнула, схватилась за грудь, удивленно глядя на немца. Потом медленно начала оседать на пол, прижимая руки к глубокой ране, откуда хлестала кровь. А Ловец рванулся вперед, тут же выбил нож из руки Зибера ударом ноги. Лезвие отлетело в сторону, звякнув о печку. Ловец попытался выхватить из кобуры пистолет «ТТ», но Зибер тоже ударил ногой, и пистолет вылетел, упав куда-то в груду битой штукатурки и щепок, обрушившихся с потолка. А немец кинулся вперед с кулаками. Ему уже терять было нечего. Но и Ловец сразу ответил тем же. Кулаки летели в лица, ноги наносили удары в корпус. Они кружили, нанося удары, блокируя, пытаясь сломить друг друга.

— Ты не уйдешь отсюда! — закричал Ловец, нанося удар в челюсть.

Зибер пошатнулся, но удержался, ответил ударом ногой по голени. Ловец охнул, покачнулся, чуть согнулся, но тут же выпрямился и ударил снова — собрав всю массу своего тела в прямом ударе, он двинул кулаком с разворотом корпуса прямо в переносицу немцу. Кровь хлынула из разбитого носа Зибера, заливая лицо. Он упал навзничь в нокауте. А Ловец только тут заметил, что Клава тоже упала, и бросился к ней, забыв о противнике.

— Клава! — закричал Ловец. — Клава, нет!

Ловец даже не смотрел в сторону Зибера, лежавшего на полу. Он упал на колени рядом с Клавдией, схватил ее, прижал к себе.

— Держись, милая! — кричал он. — Дыши! Полина сейчас придет с санитарной сумкой! Она поможет!

Клавдия смотрела на него мутными глазами. Ловец зажимал ее рану своими сильными пальцами, но кровь все-равно продолжала пропитывать ее телогрейку, растекаясь по полу темной лужей.

Стрельба снаружи ослабла. И, действительно, в избу вбежала Полина с санитарной сумкой в руках, застав Ловца, стоящего на коленях над Клавдией, которая лежала в луже крови. За минуту до этого Полина почувствовала, что должна быть рядом с Ловцом и, нарушив все его приказы, побежала к этой самой избе, в которую он недавно вошел.

— Клава! — закричала Полина, падая на колени рядом с раненой. — Держись, подруга! Сейчас мы тебя перевяжем…

Глава 22

Санитарный грузовик медленно тащился по разбитому Варшавскому шоссе, где недавно отгремели бои, в сторону Юхнова. Угрюмов лежал на носилках, укрытый старым одеялом, которое пожертвовали госпиталю партизаны. Голова майора государственной безопасности была замотана бинтами. Сквозь повязку проступала розоватая сукровица. Левая рука, перевязанная и зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно, как чужая. Правая, сжимавшая пустую пистолетную кобуру, временами вздрагивала. Майор даже в забытьи не хотел расставаться с оружием, но сержант госбезопасности Савкин, отвечавший за его охрану, предусмотрительно забрал командирский «ТТ», чтобы в бреду Угрюмов, чего доброго, не начал стрелять.

Валя по-прежнему сидела на ящике у изголовья между Угрюмовым, впавшим в забытье, и мертвым комиссаром Липшицем. Ее правая нога, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания на боль. Главное, что кость уцелела. Значит, можно и перетерпеть. Другие раненые терпели же как-то.

— Водитель, осторожнее! — все-таки крикнула она в сторону кабины, когда грузовик подпрыгнул на очередном ухабе, и по кузову прокатилась сильная дрожь, отдавшись болью в ее ране.

Рядом с Валей, свернувшись калачиком на подвернутой шинели, лежал забинтованный пес Афганец. Он выглядел неважно. Насколько вообще овчарка может выглядеть плохо: высунул язык, дышал тяжело, почти не двигался, экономя силы. Но его умные глаза были открыты. Пес смотрел на Угрюмова, и в этом взгляде было что-то странное, почти человеческое. Словно бы пес пытался прочитать мысли контуженного майора.

«Афганец тоже потерял много крови, — подумала Валя, погладив овчарку по голове. — Но жить будет. Сильный пес. Его организм сильнее, чем у некоторых людей…»

Она вспомнила тех, кого убили немцы, кто не выжил. Вспомнила опять Машу и других погибших вокруг за последнее время. Особенно остро она переживала гибель тех, кого хорошо знала. Мертвый Липшиц, лежавший перед ней, всю дорогу напоминал о том, что жизнь на войне прерывается внезапно.

И сейчас, когда грузовик мерно покачивался на ухабах, а за бортами проплывал серый, еще не проснувшийся до конца весенний лес, Валя думала о том, что война — это не только пули и взрывы. Это еще и проверка на прочность. Кто-то ломается сразу, кто-то держится до конца. А кто-то, как Ловец или как вот этот контуженный майор госбезопасности, или такие, как комиссар Липшиц, оказываются крепче стали.