class="p1">Внезапно майор государственной безопасности открыл глаза. Но, он словно бы никого вокруг не замечал, а лишь таращился на собаку.

* * *

Полина потом не помнила, как они выбрались из той проклятой избы. В ее памяти остались лишь отдельные эпизоды, вырванные из реальности, как куски разорванной кинопленки: сильные руки Ловца, сжимающие тампон на ране у Клавдии; темная кровь, сочащаяся сквозь пальцы; бледное лицо боевой подруги; и собственные пальцы, нашаривающие пульс. Слабый, нитевидный, но он все-таки был!

— Жива! — выдохнула Полина.

И в голосе ее в тот момент прозвучало такое облегчение, что Ловец на мгновение поднял на нее глаза. В них была благодарность. Чистая и искренняя благодарность без тени той отстраненности, которая обычно стояла между ними в последнее время. И Полина запомнила этот взгляд, как запоминают последний луч солнца перед тем, как наступает тьма.

Они вынесли Клавдию на руках. Ловец нес ее сам, отказываясь от помощи, прижимая к груди, словно боялся, что если передаст кому-то, то она исчезнет, растворится в ночном воздухе, как утренний туман. Полина шла следом, держа санитарную сумку и вглядываясь в темноту леса, где все еще мог таиться враг. Где-то сзади Смирнов с бойцами добивал остатки немецкого гарнизона в деревне. Очереди стихали, сменяясь одиночными контрольными выстрелами.

Деревня горела. Избы, которые не успели сжечь немцы, теперь полыхали ярким пламенем, выбрасывая в небо снопы искр. И от этого пожарища стало светло, как днем. А за избами стелился плотный дым, сносимый ветром к реке. И там, в этом дыму, скрылся Зибер, добить которого Ловец забыл, полностью переключившись на раненую Клаву.

* * *

Угрюмов метался в бреду. И ему снился странный сон. Он стоял на высоком холме, поросшем ковылем, и смотрел вдаль. Внизу, в долине, выгоревшей на солнце, двигались колонны бронетранспортеров. Но не таких, какие он видел у немцев, а других, низких и приземистых с большими колесами и маленькими башенками. Над ними кружили огромные стрекозы из металла с красными звездами. Но, насколько знал Угрюмов, таких машин не было даже в мечтах советских авиаконструкторов довоенной поры. Какое-то отдаленное сходство просматривалось лишь с автожирами, вроде «А-7». И все это двигалось на восток, в сторону достаточно высоких гор, чьи заснеженные вершины сияли на горизонте.

А рядом, чуть поодаль, стоял незнакомый молодой боец с автоматом неизвестной конструкции, оснащенным изогнутым рожком магазина. Да и одет он был в какую-то странную форму: на голове плотно сидела панама, гимнастерка имела короткие рукава, с пятнистым рисунком, похожим на камуфляж, но не на тот, что выдавали перед отправкой на боевые задания ОСНАЗу в 41-м. И на плечах у неизвестного военного красовались погоны защитного цвета с двумя звездочками.

Угрюмов поинтересовался:

— Ты кто?

— Свой я. Советский лейтенант Андрей Кондрашов из разведки мотострелков, — ответил тот.

— Где мы? — спросил Угрюмов, и голос его прозвучал глухо, словно издалека.

— В Афганистане, — ответил незнакомец. — В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. Здесь я воевал до того, как попал к вам, погибнув и став собакой.

— Афганистан? — Угрюмов удивился.

Он попытался вспомнить эту страну. Далекую, азиатскую, с дикими горами и пустынями. Вроде бы царская Россия когда-то там воевала, да и по границам там гоняли басмачей уже при советской власти… Тут Угрюмов вспомнил, что уже прочитал в смартфоне Ловца о том, что и советские войска воевали там в будущем долгие годы. Хотя, все это казалось каким-то абсурдом.

— Почему вы здесь воюете уже столько лет и никак не можете победить? — спросил он.

Кондрашов усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

— Врага не одолеть, Петр Николаевич. Потому что настоящий враг Советского Союза — не в этих горах и ущельях. Враг — у нас самих внутри. Он засел в Москве, в самых главных кабинетах. Потому что все со времен Хрущева в стране пошло наперекосяк. Вот враги и расплодились.

— Я читал уже об этом у Ловца в смартфоне. Но до сих пор не понимаю, зачем надо было в тот Афганистан лезть так глупо? А если полезли, то почему же не воевали, как следует, на полное уничтожение противника, а все только «выполняли интернациональный долг» и оглядывались на «мнение мирового сообщества»? — признался Угрюмов.

Голова его раскалывалась, мысли путались, не желая складываться в связную картину.

— И не надо пока понимать, — лейтенант шагнул ближе к нему, положил руку на плечо. — Вы отдыхайте, Петр Николаевич. Я буду рядом.

Кондрашов внезапно растаял, как утренний туман. А вместо него из темноты выступила овчарка с очень умными глазами. Та самая. Афганец, пес Ловца. Только теперь он смотрел на Угрюмова в упор.

«Ты слышишь меня?» — раздался в голове Угрюмова голос. Не собачий лай, не рык, а именно голос — низкий, усталый голос лейтенанта Кондрашова.

— Слышу, — прошептал Угрюмов и сам не поверил, что слышит собаку. Но… Он, действительно, слышал.

«Я тоже из будущего, — сказал пес. — Только из другого. Не из того, откуда Ловец. Из 1988 года, где СССР еще существовал. Долгая была война в Афганистане. И мы никак не могли победить. Потому что не воевали в полную силу, а сиськи мяли, выполняя „интернациональный долг“ ограниченным контингентом сил и средств. Причем, сами же себя ограничили. Хорошими наши руководители хотели казаться в глазах тех самых наших врагов, которые назывались „мировым сообществом“. А это самое сообщество вражеское только и мечтало о том, чтобы Советский Союз развалить изнутри без всякой войны между НАТО и странами Варшавского договора. Потому натовцы разжигали войну в Афганистане, как могли. Вот мы свою экономику и надорвали, да бесцельно тысячи советских солдат в Афгане положили. Посылали наши командиры солдат против душманов в горы, в ущелья, в засады, на верную смерть. А генералы сидели в Ташкенте и Душанбе, и спокойно пили там чай. Ну, а враги хотели, чтобы народ наш всем этим возмутился. И все у врагов получилось, развалили они вскоре Советский Союз изнутри. Об этом рассказал мне Ловец».

— Но почему так вышло? — спросил Угрюмов. — Почему нельзя было тогда победить?

«Потому что войну нельзя выиграть, если не знаешь, зачем именно ты воюешь. Нельзя воевать в пол силы, — ответил пес. — Нашим солдатам говорили: вы защищаете южные рубежи на дальних подступах, вы боретесь с империализмом, вы помогаете афганскому народу построить светлое будущее. А сами афганцы нас ненавидели. Они не хотели строить будущее,