— Где я? — прошептала Клавдия, чувствуя, как пересохло в горле.

— В госпитале. В городе Юхнове. Вас привезли ночью. Операцию сделали. — Врач убрала фонарик, вздохнула. — Вам повезло. Настоящее везение. Если бы не… — она замялась, подбирая слова.

— Что? — Клавдия попыталась приподняться, но резкая боль пронзила грудь, и она снова упала на подушку.

— Если бы не ваша грудь, — сказала молодая докторша, чуть покраснев. — Простите за прямоту, но это так. Нож глубоко вошел в ткани, но до сердца не достал. От силы сантиметр. Если бы у вас была менее объемная грудь, мы бы вас потеряли. Так что считайте, что с большой грудью вам очень повезло. Она вас спасла.

Клавдия засмеялась — тихо, надрывно, чувствуя, как от смеха снова болит рана в груди, которую уже зашили. Смех перешел в кашель, потом — в рыдания. Врач улыбнулась, не стала говорить ничего лишнего, просто наклонилась, поправила подушку, накрыла одеялом. Лишь на прощание произнесла:

— Лежите спокойно, постарайтесь не двигаться лишний раз. Мы вам укол сделали, сейчас боль уйдет, и вы заснете. Вы потеряли много крови. Вам нужен полный покой.

Она вышла, оставив Клавдию одну. Клава лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как слезы текут по щекам. Не от боли, а от облегчения. Она осталась жива! Она выжила!

И она вспомнила, как в тот момент, когда холодный металл ножа резко вошел в ее грудь, когда тот страшный немец выдернул его, и сильная боль разлилась по телу, а кровь хлынула по телогрейке, она успела подумать: «Только бы не умереть так глупо! Только бы успеть сказать Коле, что я люблю его». Но она больше ничего не смогла сказать, потому что потеряла сознание. А Николай был рядом. Она слышала его голос сквозь забытье. Он нес ее и кричал, что не даст ей умереть, подгоняя тех, кто тащил ее через лес вместе с ним.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий и спокойный, без сновидений, какой бывает только после того, как пережил смерть, но остался жить.

* * *

Юхновский госпиталь разместился в уцелевшем крыле здания бывшей земской школы — двухэтажном, с высокими потолками и широкими коридорами, где когда-то звенели детские голоса, а теперь стоял запах карболки, йода и крови. Раненых привозили со всей округи: после боев за Варшавское шоссе, после зачистки немецких опорных пунктов вдоль трассы, после окружения немецких корпусов, после артобстрелов и авианалетов. Мест в палатах не хватало, и тяжелых клали прямо в коридорах, на носилках, на матрасах, набитых соломой.

Но Угрюмова определили в отдельную палату на втором этаже. Начальнику Особого отдела Западного фронта полагались особые условия. Комната была небольшой, с одним окном, выходящим во двор, где санитары устроили прачечную под открытым небом: стирали белье и бинты, и кипятили все это в огромных баках, установленных над кострами.

Майор ГБ лежал на кровати с металлическими спинками, под белой простыней, с перевязанной головой и левой рукой, по-прежнему зафиксированной в лубке из двух дощечек. Лицо его было серым, глаза закрыты, но веки подрагивали — он не спал, а бредил.

Скоморохова с Валей и с Афганцем, тоже раненых, в госпитале не хотели оставлять вместе с Угрюмовым, говорили, что так не положено. Но начальник охраны майора ГБ, сержант государственной безопасности Савкин, добился исключения из правил, сразу же позвонив кому-то из важных начальников, сослуживцев Угрюмова. И откуда-то с самого верха распорядились оставить при раненом начальнике Особого отдела Западного фронта его собаку и его санитара с санитаркой.

Теперь Скоморохов сидел у двери на табурете, привалившись спиной к стене. Его левая рука была перевязана, но он уже мог ею двигать. Хирург извлек осколок, зашил, и рана начала заживать. Он смотрел на Угрюмова и думал о том, как странно устроена жизнь: еще пару дней назад майор госбезопасности казался ему грозой всего фронта, а теперь лежал беспомощный, как ребенок, и бредил. Несмотря на все принятые меры, температура поднялась под сорок, и Валя, дежурившая у его постели, то и дело прикладывала ко лбу майора мокрую тряпку.

— Я знаю, кто он… — вдруг прошептал Угрюмов, и Валя вздрогнула. — Знаю… Они не верят… А я знаю…

— Товарищ майор, — Валя наклонилась к нему, поправляя мокрую тряпку на лбу. — Вы меня слышите? Вам нельзя говорить. Вам нужен покой.

Но Угрюмов не слышал ее. Он продолжал бредить, откинув голову на подушку, и слова его звучали четко, как будто он в самом деле говорил с кем-то невидимым, словно бы кому-то докладывал.

— Он из будущего… Я видел его вещи… Смартфон… Там было кино с атомной бомбой… С тем огромным грибом взрыва… Одной бомбой американцы уничтожили весь город… Ловец не просто снайпер… Он посланец… И пес… Он внутри не собака, а человек… Из будущего, но из другого года… Из Афганистана…

Валя замерла. Рука ее, державшая тряпку, повисла в воздухе.

— Что же это? — прошептала она, глядя на Скоморохова.

Молодой санинструктор тоже привстал, забыв о боли в плече. Лицо его побледнело.

— Ты слышал? — спросила Валя.

— Слышал, — ответил Скоморохов. — Он говорит, что Ловец из будущего. И собака оттуда. А еще и про какую-то ужасную бомбу…

— Тихо, — Валя приложила палец к губам. — Может, это просто бред? У него же высокая температура!

Но в этот момент Афганец, лежавший на соседней кровати, свернувшись калачиком поверх одеяла, поднял голову и посмотрел на Угрюмова. Пес смотрел пристально, не отрываясь, и Вале показалось, что его глаза засветились каким-то внутренним, нечеловеческим светом. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Показалось, наверное? А ведь с виду совсем обычный пес…

* * *

В бреду Угрюмова, смешанном с полузабытьем, снова возникло странное ощущение: будто кто-то говорит с ним. Не словами, а мыслями. Где-то на границе сознания, там, где кончается реальность и начинается горячечный сон, он услышал голос. Чужой, но в то же время знакомый мужской голос, говоривший на чистом русском языке.

«Петр Николаевич, вы меня слышите?»

Угрюмов попытался открыть глаза, но не смог — веки были свинцовыми. Но он ответил мысленно, удивляясь самому себе:

«Кто здесь?»

«Я. Андрей. Точнее, тот пес, кого вы зовете Афганцем. Я лейтенант Кондрашов. Погиб в Афганистане. А теперь я — эта собака. Я уже рассказал вам об этом, пока мы ехали».

Угрюмов внутренне ахнул. Даже в бреду, даже в