— Фрау Зуева, — мягко сказал он, — я не собираюсь вас мучить. У меня есть люди, которые делают это гораздо искуснее. Мне не нужна ваша боль. Мне нужна правда. Ваш любовник, майор Густав фон Браухвиц, был обвинен в государственной измене. Он застрелился. Но я не верю в эту измену. Я верю, что кто-то другой, кто-то, кто знал его привычки, его слабости, подбросил документы, которые привели к его смерти.

Она подняла глаза. В них была даже не надежда, а усталая покорность судьбе.

— Я не видела никаких документов, — повторила женщина. — Густав никогда не показывал мне каких-либо бумаг.

— Возможно, — Хорстер кивнул. — Скажите мне, фрау Зуева, майор когда-нибудь упоминал при вас Клауса Вернера?

Женщина кивнула:

— Да, я слышала от него это имя. Кажется, это кто-то из помощников Густава.

— И что же он говорил об этом Клаусе? — поинтересовался Хорстер.

Анна проговорила:

— Дословно не помню, но слышала, что это очень амбициозный молодой человек. Слишком рьяно за все берется и сует свой нос, куда не просят, стараясь выслужиться. Что-то такое. Но, повторяю, я слушала не внимательно, лишь из вежливости. Меня не интересовало, что происходит у Густава на службе.

Хорст записал в свой блокнот. Потом спросил еще:

— А знакомо ли вам имя «Ловец»?

Женщина вздрогнула. Это было заметно: в глазах мелькнул страх, дрожь прошла по плечам, пальцы побелели, сжимая разорванный подол платья. И она ответила тихо, почти шепотом:

— Да. Густав говорил о Ловце. Злой русский дух мщения, колдун из леса. Так он его называл.

— Колдун? — переспросил Хорстер.

Она кивнула.

— Так мне говорил Густав, я запомнила почти дословно: «Ловец — настоящий колдун, Анна. Он появляется из снега и исчезает в снегу. Мои лучшие люди не могут его поймать. Я даже бросил против него финских егерей. Но и они ничего не смогли сделать. Он всегда ускользает. Так не бывает с обычными противниками». Густава этот Ловец явно тревожил, — женщина всхлипнула. — Мне кажется даже, что Густав очень боялся этого Ловца. В последнее время он просыпался ночью весь в поту и шептал: «Ловец мне снова приснился. И за мной опять гналась его дьявольская собака».

Хорстер медленно кивнул, записывая каждое слово в блокнот. Потом спросил:

— А вы, фрау Зуева, не встречали этого Ловца?

— Что вы! Нет! Боже упаси! — воскликнула Анна.

Штурмбанфюрер снова задал вопрос, на этот раз вкрадчиво, почти нежно:

— А вы не могли бы с ним встретиться? Как русская подпольщица, которая смогла ликвидировать немецкого майора? Этим вы бы очень помогли нам и облегчили свою участь. Этот Ловец и вправду очень опасен.

— Но, я не убивала Густава! Я любила его! И я не подпольщица! Я ненавижу советскую власть! — возмутилась женщина.

— Допустим. Но вы же талантливая актриса, фрау Зуева. Не так ли? Значит, сможете сыграть роль приманки для Ловца. Если бы он поверил вам и взялся вас спасать, то мы бы не упустили момент поймать его. А при каких обстоятельствах погиб майор Абвера — это строго засекречено. И ничего не мешает представить дело так, что его, например, убили именно вы. Из ненависти к оккупантам.

Женщина замерла, потом воскликнула:

— Вы что же, предлагаете мне стать предательницей?

Тем не менее, в ее глазах мелькнуло что-то, чего Хорстер даже не ожидал увидеть так быстро — не страх, не ужас, а какая-то надежда. И он продолжил свое мягкое давление, проговорив:

— Я предлагаю вам сохранить жизнь.

Анна уставилась на него удивленно, даже театрально подняв разбитую бровь. А Хорстер наклонился через стол ближе, и, почти касаясь ее уха губами, сказал доверительно:

— Вы красивая женщина. И я понимаю, почему вас выбрал Густав, доброе имя которого я пытаюсь восстановить. Я желаю помочь и вам. Но поймите, что сейчас вы — ненужная свидетельница. Вас расстреляют, как только дело о самоубийстве фон Браухвица закроют. И никто не вспомнит, как вы любили своего майора и как плакали над его фотографией. Но, если вы поможете мне поймать Ловца, то я вытащу вас отсюда, дам вам новые документы и новую жизнь. От вас нужно лишь согласие работать на меня и выполнять мои указания.

Анна Петровна смотрела на него долго. Потом опустила голову и снова заплакала — почти беззвучно, только плечи вздрагивали.

— Я согласна. Вы же знаете, что мне некуда деваться, — прошептала она наконец, растерев слезы по разбитому носу тонкими пальцами. — Только скажите, что я должна делать. А то я ничего не понимаю в этих ваших шпионских играх.

Хорстер убрал блокнот, встал, поправил мундир. Открыв дверь в коридор, он крикнул кому-то распоряжение перевести задержанную под домашний арест. Вернувшись, он выложил на стол плитку шоколада. Австрийского. Того самого, который фон Браухвиц приносил Анне по ночам. Потом сказал, улыбнувшись:

— Пока не делайте ничего. Сидите на конспиративной квартире под охраной. Провизией и медицинской помощью вас обеспечат мои доверенные люди. Они же попробуют от вашего имени организовать встречу с Ловцом или с кем-то из советского подполья в Вязьме, для начала. Когда придет время, я дам вам указания. А пока — ешьте шоколад и восстанавливайте здоровье.

Глава 3

Угостившись нехитрой солдатской кашей, генерал-лейтенант Новосельский негромко сказал Ловцу:

— А теперь давайте поговорим о делах. Я приехал не только познакомиться с вами. Из штаба Болдина мне поставили задачу укрепляться до подхода охранных частей из тыла, чтобы не дать немцам снова выйти к дороге. Моей дивизии приказано занять оборону вдоль Варшавского шоссе на этом участке. Немцы, которые попали в окружение, обязательно будут стремиться к прорыву.

— Я тоже не приехал просто так, чтобы поздороваться, — заметил Угрюмов.

Главный особист Западного фронта достал из сумки-планшета лист с печатями, протянул Ловцу и пояснил:

— Приказ за подписью Жукова. Отряду особого назначения майора Епифанова надлежит в кратчайший срок передислоцироваться в район Можайска для пополнения и получения новой боевой задачи.

Ловец взял бумагу, пробежал глазами и спросил:

— И куда отправят на этот раз?

— Направление — под Ржев, — уточнил Угрюмов. — Но детали обговорим уже в Можайске.

Брови у Ловца сошлись к переносице, и он проговорил:

— Ржев? Там же сейчас мясорубка почище, чем здесь была!

— Потому тебя туда и бросают, — ответил Угрюмов. —