Там разожгли костер. Пламя весело лизало дно большого трофейного котелка, в котором булькала каша с тушенкой, распространяя по ветру аромат еды. Вокруг на перевернутых ящиках и на бревнах, предназначенных для разделки на дрова, расположились бойцы.

Старшина Панасюк помешивал варево в котелке, принюхиваясь.

— Готова каша. С мясом, братцы. Трофейная тушенка немецкая. Говорят, она из конины, но сил от нее прибавляется — будь здоров. Сам проверял.

— Лишь бы не из самих немцев, — хохотнул молодой санинструктор Скоморохов. — Говорят, немцы и людей на мясо пускают в концентрационных лагерях.

— Изверги они, конечно, но все-таки не думаю, что людоеды, — высказался опытный разведчик Ковалев, сидевший на бревне и тщательно протиравший оптику своей винтовки какой-то особой тряпочкой. — Конская тушенка — это полезно. Только не надо выдумывать разную ерунду, чтобы аппетит испортить. Радуйся лучше, Скоморохов, что живы мы все остались.

— Слышали, как немцы сами себе яму вырыли? — подал голос радист Ветров, оставивший рацию на своего сменщика и тоже собравшийся пообедать. — Они взорвали плотину Милятинского водохранилища, думали наших топить, а сами отрезанными от своих остались на Зайцевой горе.

Смирнов, младший лейтенант госбезопасности, прикурил от уголька, выпустил дым и сказал:

— Обычная немецкая самонадеянность. Решили, что мы прем как бараны на рожон, как всегда. А Ловец их обманул. Не пошел никто в лоб. Пошли в обход таким маршрутом, каким он всех наших генералов убедил идти. Вот немцы и опоздали с подрывом. А вода, которая должна была нашу пехоту в низине утопить, сама к немецким позициям подошла. Вот фрицы и сдались, оставшись без снабжения. Перехитрили мы немцев на этот раз.

— А ты, Смирнов, прям как сам участвовал в планировании всей операции, — усмехнулся Панасюк, раздавая кашу по мискам.

— Я просто рядом стоял, когда Ловец в карту пальцем тыкал, — ответил особист без обычной своей колючести. — А то, что у нашего Епифанова голова варит лучше некоторых генералов — это факт. Мы за последние дни столько трофеев взяли, сколько иная дивизия за полгода не захватывает.

— Трофеи — это хорошо, — сказал Ковалев. — А то, что мы своих положили меньше обычного — это еще лучше. Вон, Машу только жалко. Девка совсем молодая была, не успела пожить.

При упоминании Маши бойцы притихли. Кто-то перекрестился украдкой, кто-то просто молча уставился в костер грустным взглядом. Ветров тихо сказал:

— А я слышал, у нее дома мать осталась. И сестренка малая. Как им теперь сказать?

— Не мы скажем, а по медицинской линии начальство письмо пошлет, — ответил Смирнов. — У нас другие заботы. Вон, генерал приехал к Ловцу вместе с Угрюмовым. Неспроста. Видать, новое задание нам дадут.

— Опять в пекло полезем? — спросил Скоморохов, голос его чуть дрогнул.

— А ты хотел бы на курорт? — рявкнул Панасюк. — Война, браток. Мы здесь для того, чтобы немчуре кровь портить. Прикажут — пойдем и попортим еще. А пока жуй кашу и не ной.

Бойцы снова заговорили, но уже тише. О том, что потеплело, снег начал таять, и настоящая весна начнется со дня на день вместе с апрелем. Значит, скоро повсюду размокнет почва, превратившись в грязь — ни пройти, ни проехать. Да и лыжи, которые им здорово помогали перемещаться по лесам вдали от дорог и немецких опорных пунктов достаточно быстро, станут бесполезны до следующей зимы.

— Лодки таскать с собой надо бы скоро, а не лыжи, — проговорил Ковалев.

Тут из-за пристройки, где временно разместился медпункт, вышла Клавдия. Она несла в руках на деревянном подносе миски с той же кашей и куски нарезанного серого хлеба. Бойцы приветствовали ее улыбками и молчаливыми кивками, любуясь ее фигурой. Старшего санинструктора в отряде все уважали.

— Клава, садись с нами, — предложил Панасюк, освобождая место на ящике.

— Спасибо. Я в штаб, — ответила она. — Командирам тоже перекусить надо.

— Заботливая ты у нас, — усмехнулся болтливый Ветров. — Смотри, как бы Полина ревновать не начала.

Клавдия вспыхнула, но ничего не ответила. Только плотнее сжала поднос, прошла к крыльцу, поднялась на ступеньку и, постучав, приоткрыла дверь.

В комнате стоял полумрак. Ставни были закрыты. Керосиновая лампа бросала желтые блики на карту, на лица командиров. Афганец, лежавший у двери, при виде Клавы вильнул хвостом, стукнув им по половице.

— Товарищи командиры, — тихо сказала Клавдия, — вы не ели, только чай пили. Я принесла…

Ловец обернулся, проговорил, глядя на девушку:

— Спасибо, Клава. Поставь на стол.

Взгляд его сразу смягчился — это заметили и Угрюмов, и Новосельский. Она поставила миски, хлеб, разложила трофейные столовые приборы. Движения ее были быстрыми, хозяйственными, но в них чувствовалась та особенная нежность, которую женщины проявляют только к своим.

— Телефонистка? — поинтересовался Новосельский, глядя вслед девушке, когда она выходила.

— Санинструктор, — ответил Ловец, смутившись. — Храбрая девушка. Раненых выносит под пулями.

— Это я настоял ее взять в отряд, — заметил Угрюмов. — Она спортсменка-лыжница и медсестра. Редкое сочетание.

* * *

В подвале бывшего дома купца Замятина, где теперь размещался следственный отдел службы безопасности, пахло плесенью, махоркой и сырым бетоном. Лампочка под потолком раскачивалась от сквозняка, отбрасывая тени на лицо женщины, сидевшей на табурете.

Анна Петровна Зуева плакала уже второй час. Актриса городского театра до войны, наполовину немка по матери, дочь бывших аристократов, она совсем недавно считала себя красивой — русые волосы, мягкие черты лица, голубые глаза, полные губы, хорошая фигура. Но арест и жестокое обращение за связь с немецким офицером сделали свое дело: лицо ее потеряло красоту, под глазами залегли распухшие синяки, разбитый нос и губы кровоточили, а руки дрожали, когда она сжимала подол грязного изодранного платья, в котором ее вываляли по полу гестаповцы, когда избивали. С того момента внутри у нее все болело, ноги едва ходили, а спина не могла полностью выпрямиться.

— Я ничего не знала! — повторила она в сотый раз на хорошем немецком. — Клянусь Богом, ничего! Густав приходил ночью. Он приносил еду, иногда — шоколад, иногда дарил мелкие вещи, однажды принес мне чулки, однажды — новые туфли. Я думала, он просто усталый одинокий мужчина, которому нужно женское тепло!

Напротив нее, положив на стол руки, сидел штурмбанфюрер Карл Хорстер. Он не бил женщину, не кричал на нее. Он вообще не повышал голоса. У него были свои методы