точно подметили. Вы знаете, какой нам приказ прислали перед этим? «Штурмовать Зайцеву гору лобовой атакой через болото Шатинский мох. Любой ценой взять высоту». Любой ценой, майор. То есть, положить хоть всю дивизию до последнего человека. Наверное, чтобы немцы посмотрели на наши трупы и испугались.

— Не испугать их этим, — заметил Угрюмов, присев на лавку напротив. — Когда немцы видят трупы наших, лежащие после таких атак штабелями друг на друге, они не пугаются. Они только радуются нашей глупости.

Новосельский взглянул невесело.

— Да, немцы уважают только равных противников. По уму равных. Это я еще в Первую мировую понял. А наши главные генералы, похоже, думают, что уважают они наш бесконечный бестолковый напор. И чем больше мы кинем людей в бессмысленные лобовые атаки на пулеметы, тем скорее враг побежит. Идиотизм! — Он хлопнул ладонью по столу. — Я из дворян, майор. Я воевал за царя, потом за рабочих и крестьян. И я вам скажу: наша армия в сорок втором хуже, чем в семнадцатом. Потому что в семнадцатом солдаты хотя бы стрелять умели. А сейчас? Половина новобранцев из пополнения в моей дивизии ни разу не держала в руках винтовку. Они впервые винтовки увидели уже у меня в частях, а тренировались на деревянных! Ну, как так можно новобранцев готовить к отправке на фронт? И как таких бросить в атаку на пулеметы? И я уже не знал, что с ними делать, как тут вдруг появились вы и решили вопрос с этой Зайцевой горой.

Ловец кивнул на Угрюмова и сказал:

— Мне, конечно, в этом очень помог Петр Николаевич. Я прекрасно представлял себе, какие будут потери, если вы полезете со своей дивизией напрямик через болото. Поэтому я и приложил усилия, чтобы изменить план. Но без усилий Петра Николаевича это было бы невозможно. Именно он продвинул решение на самом верху. Потому его благодарите в первую очередь, товарищ генерал. Он там воюет в высоких кабинетах, а мы тут, в полях, свое дело делаем.

* * *

В кабинете, где еще вчера стоял письменный стол начальника абвергруппы, теперь пахло свежей краской и карболкой. Стол унесли. Кресло, сидя в котором майор Абвера фон Браухвиц выстрелил себе в подбородок, тоже исчезло. Вместо них расставили походную мебель из запасов снабженцев Моделя: складные стулья, походные столы, и телефонные аппараты, которые звонили так часто, будто кто-то развлекался, бесконечно названивая в штаб.

Генерал Вальтер Модель стоял у окна с новым стеклом, вставленным вместо того, которое пробила пуля самоубийцы. Генерал чуть повернулся к вошедшему, когда он услышал шаги. И его монокль недобро блеснул, отразившись в стекле, когда Модель произнес:

— Штурмбанфюрер, вы настаивали на личной встрече. Я слушаю.

Вошедший был невысок, но сложен плотно, как бойцовый пес. Черный мундир СС сидел на нем безупречно, хотя утро выдалось для него нервным, а поездка от Смоленска до Вязьмы была трудной, длинной и тряской. Он держал в левой руке кожаный портфель, из которого торчали уголки картонных папок.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер из службы безопасности щелкнул каблуками и вскинул руку в приветствии.

— Давайте к делу, — Модель не любил предисловий.

— Герр генерал, я провел свое расследование. То, что доложили вам обер-лейтенант Клаус Вернер и ваша служба безопасности, — чушь. Фон Браухвиц не был предателем.

Вальтер Модель медленно развернулся к собеседнику. Лицо генерала ничего не выражало. Только глаза, — холодные, цепкие, умеющие считать потери без единой эмоции, — слегка сузились, когда он задал вопрос:

— Вы оправдываете покойника, штурмбанфюрер? Зачем?

— Затем, герр генерал, что настоящий предатель все еще на свободе. А повесили на этого покойного майора чужую вину, потому что так было кому-то удобно. — Хорстер шагнул к столу, положив на него одну из своих папок. — Фон Браухвиц действительно ошибался. И он застрелился не из чувства вины. Скорее, от бессилия. Он недооценил подготовку русского диверсанта. Этого Ловца. Но он не сдавал русским планы наших операций. Это была намеренная провокация с их стороны. Провокация с целью дискредитировать фон Браухвица. Я проверил его связи, его звонки, его перемещения, его почту за полгода. Единственный человек, с которым он позволял себе расслабляться — русская любовница, некая актриса Анна Петровна Зуева, уроженка Вязьмы двадцати пяти лет, проживавшая по улице Кирова, в доме, который мы реквизировали под офицерское общежитие.

Генерал спросил:

— Надеюсь, вы уже арестовали эту падшую женщину, и она сказала что-то интересное?

Хорстер ответил:

— Ничего интересного, герр генерал. Ее задержали и допросили мои подчиненные. Она плакала, молила о пощаде, клялась, что не знала о должности своего любовника. Соврала. Знала, разумеется. Женщины всегда все знают. Но пока нет доказательств, что она работала на русских. Просто спала с немецким офицером, которому нравилось проводить время с красивой русской шлюхой в ночных перерывах между днями служебной рутины. За подачки, спала, не за просто так. Хотя утверждает, что любила покойного.

Модель воскликнул, все-таки выказав какую-то эмоциональность:

— Это просто отвратительно, что наш немецкий аристократ спутался с женщиной из этой неполноценной расы местных унтерменшей!

Карл Хорстер помолчал, позволяя генералу остыть и переварить информацию. Потом продолжил, чеканя слова, как выстрелы:

— Вы правы, герр генерал. Этот поступок выглядит мерзко, он достоин осуждения и порицания, но он не является государственной изменой. Я же утверждаю, что фон Браухвица подставили. Подбросили сфабрикованные улики против него. Это сделал кто-то, кто знал о его связи, знал, как работает наша служба, кто имел доступ к секретным материалам. Я подозреваю, герр генерал, что этот кто-то до сих пор находится в вашем штабе. Возможно, это обер-лейтенант Клаус Вернер. У него имелся мотив: занять место своего начальника.

Модель изменился в лице, проговорив:

— Не думал, что внутри Абвера идет такая грызня. Но нужны не голословные обвинения, а доказательства. Надеюсь, вы это понимаете, штурмбанфюрер?

Тот кивнул.

— Они будут предоставлены. Но я приехал не только за этим.

Хорстер расстегнул портфель, выложил на стол другую папку и достал оттуда фотографию. На ней — молодой офицер СС, высокий, светловолосый, с хищным лицом и прищуренными глазами, которые смотрели с вызовом.

— Кто это? — спросил Модель.

— Гауптштурмфюрер СС Франц Зибер. Двадцать шесть лет. Отличился в Польше и Югославии, подавлял партизанское движение. Участвовал в карательных операциях. Лично повесил двадцать три коммуниста. Награжден Железным крестом за храбрость. Из хорошей семьи. Его старший брат, Альфред Зибер, погибший недавно, командовал зондеркомандой «Штайн-2».

— Я