— У ваших вообще ничего интересного тогда не было, даже танков русского производства, — бросил Зибер холодно. — Поэтому вы и проиграли гражданскую войну всей этой своей красной черни. А теперь — переодеваться и марш на плац. И чтобы все выглядели бравыми вояками! Генерал Модель хочет лично на вас взглянуть.

* * *

Плац бывшего железнодорожного батальона был залит серым светом пасмурного дня самого начала апреля. Вдоль шеренги выстроились все двенадцать — в позаимствованной у мертвецов и пленных советской десантной форме, с советскими автоматами и винтовками за спиной. Холодный весенний ветер трепал полы маскировочных халатов, заставлял щуриться, но никто не шелохнулся.

Вальтер Модель в длиннополом кожаном черном генеральском пальто шел вдоль строя не спеша, заложив руки в перчатках за спину. Монокль поблескивал на его правом глазу. Сзади — штурмбанфюрер Карл Хорстер, который заранее зачитал генералу личное дело каждого кандидата в эту особую группу, показав и их фотографии.

Модель остановился напротив графа Игнатьева, посмотрел на него долгим взглядом и произнес:

— Вы воевали против нас в Первую мировую. Не так ли, граф?

— Так точно, герр генерал, — Игнатьев ответил на безупречном немецком. — В Восточной Пруссии. Под Тильзитом.

— И теперь воюете за нас?

Игнатьев хладнокровно выдержал взгляд генерала и ответил:

— Я воюю против большевиков, герр генерал. Их враг — мой союзник.

Модель хмыкнул, прошел дальше. Остановился перед Шкловским.

— А вы, говорят, умеете тихо убивать ножом?

— Умею, герр генерал. И вилкой, и даже ложкой, если надо, — Шкловский оскалился в улыбке.

Модель не улыбнулся. Он повернулся к Зиберу и спросил:

— Вы уверены в этих русских, гауптштурмфюрер?

— Уверен, герр генерал. Они прошли проверку. Им некуда отступать. Для советской власти они — враги. Для нас — они оружие, которое пригодится в этих обстоятельствах.

Вальтер Модель снова прошелся вдоль строя, остановился в центре.

— Русский диверсант, известный как Ловец, нанес нам серьезный урон, — сказал генерал негромко, но так, чтобы слышали все. — Он перерезал Варшавское шоссе. Он создал ситуацию, которая позволила русским окружить два наших корпуса под Юхновым. Он убил множество моих солдат и офицеров. Я не верю в колдунов и призраков. Я верю в хорошо организованную группу. И я верю в то, что любого человека можно выследить, пленить или уничтожить. В этом состоит ваша задача. Для вас этот Ловец — дичь. Вы идете охотиться на него. Так доставьте мне его целиком или только его голову. Но не возвращайтесь без трофея.

Он коротко козырнул, развернулся и пошел к машине, бросив на прощание Карлу Хорстеру:

— Нужен результат в течение двух недель. Иначе я найду других охотников. И вы мне больше не понадобитесь.

Когда машина Моделя скрылась за воротами, Хорстер подошел к группе Зибера и произнес:

— Вы слышали, что сказал мне генерал? У вас есть две недели. Не больше.

* * *

Арестованную по подозрению в сотрудничестве с советской разведкой Анну Петровну Зуеву перевели по приказу штурмбанфюрера Хорстера из следственного подвала гестапо на конспиративную квартиру. Комната была чистой, с белыми занавесками на окнах, с кроватью, застеленной свежим бельем. С теплой стеной, примыкающей к печи, которую регулярно топили в соседней комнате. На столе — начищенный самовар и сушки в небольшой вазочке, фарфоровая чашечка с блюдцем и та самая плитка австрийского шоколада, выданная Хорстером. Ей даже выделили прислугу. Темноволосую молодую девушку с бледным лицом и испуганными глазами по имени Ирина, одетую в коричневое платье и в белый передник, которая следила за порядком в квартире и топила печь. Еще она принимала провизию, которую регулярно привозил какой-то мрачный тип.

Анна сидела у окна, смотрела на серое весеннее небо, затянутое плотными облаками над Вязьмой, и думала. Побои, нанесенные ей гестаповцами, когда те пытались выбить из нее показания, уже болели не так сильно — немецкая медсестра принесла мази, перевязочные материалы, даже куски льда в ведерке, чтобы быстрее снять отеки на лице. Она радовалась, что осталась жива и даже не подверглась ни настоящим пыткам, ни изнасилованиям. Этот Хорстер появился очень вовремя.

Но мысли ее все-равно были мрачными. Она действительно была актрисой. Но не только. Еще и дорогой женщиной для утех. В 1939 году, еще до войны, ее завербовал сам Угрюмов. Он тогда тоже сыграл роль, переспав с ней. Она и не знала, что он из органов. А он чувствовал людей за версту и умел находить то, что никто не хотел показывать публично. Самую суть. С тех пор она подрабатывала сексоткой, но не была секретным сотрудником в классическом смысле — никого не выслеживала и не писала доносы. Она работала «спящей красавицей», которую подкладывали в постель к какому-нибудь начальнику ради его компрометации в нужный момент. Работала лично на Угрюмова и больше ни на кого. Этого оказалось достаточно, чтобы в Вязьме на нее никто не давил. Все знали, что у нее есть в Москве очень влиятельный покровитель. Но никто не знал, кто именно. Как-то раз к ней начал приставать какой-то назойливый местный милиционер, так вскоре его услали охранять заключенных в Магадане. Угрюмов всегда заботился о безопасности своих осведомителей.

— Анна Петровна, — сказал ей Угрюмов тогда, за две недели до начала оккупации Вязьмы в кабинете с высокими потолками и портретом Сталина на стене. — Мы знаем, что ваша мать — немка. Что вы говорите на немецком языке почти без акцента. Что ваш отец инженер арестован, но пока вы сотрудничаете с нами, он работает в закрытом научно-техническом учреждении по своей специальности авиаконструктором. Что вы красивы и подрабатываете проституцией, совращая советских руководителей. И что у вас нет мужа, который мог бы помешать вам общаться с влиятельными мужчинами. Но мы не будем вас порицать. Наоборот, нам нужно, чтобы вы вошли в доверие к кому-то из немецких офицеров. Желательно из разведки. Не сейчас. Потом. Когда они придут в город и сами вас найдут. Потому что невозможно, чтобы влиятельные мужчины не заметили такую красотку. И вы сблизитесь с кем-то из них, сделаете это — не ради партии, не ради Сталина. Ради ваших родителей, которые находятся в Москве у нас под надзором. И ради людей, которые погибнут, если мы не узнаем планы врагов.

— А если меня убьют? — спросила она тогда.

И Угрюмов произнес, глядя ей прямо в глаза:

— Если убьют — мы поставим вам памятник, как геройской разведчице.