еще по-девичьи мягким лицом. — Не буду я бороться. Война — не место для бабьих дрязг. А если он меня не выбрал, значит, не судьба. Я лучше порадуюсь за Клавдию. Она хорошая девушка. Сильная. И она его достойна. Имеет она право на его любовь.

Валя хотела что-то возразить, но в этот момент грузовик дернулся, затормозил, и из кабины высунулся водитель, молодой деревенский парень в замасленной телогрейке.

— Приехали! Калугово! Привал!

Полина спрыгнула с подножки, едва не подвернув ногу спросонья, огляделась. У крыльца почтовой станции стояла походная кухня, пахло кашей и тушенкой. Бойцы отряда Ловца уже грузили вещи в другие машины — им тоже предстоял долгий путь на восток.

И она сразу увидела его. Ловец стоял у крыльца с картой в руках, развернутой на сумке-планшете. А рядом с ним находились Угрюмов и Жабо. Все трое о чем-то спорили, показывая пальцами то на бумагу, то на машины. Ловец был небрит, под глазами залегли тени, явно очень устал. Но держался он прямо, как струна, и голос его, хоть и негромкий, звучал твердо.

Полина замерла на мгновение, вдохнула поглубже, словно перед прыжком в ледяную воду. Потом шагнула вперед — и тут заметила Клавдию. Она стояла подальше у стены, в руках держала санитарную сумку, набитую до краев, и что-то проверяла в ней. Подняв взгляд на приехавшие грузовики, она увидела Полину. Их взгляды встретились. В глазах Клавдии мелькнуло что-то — не страх, не злость, а скорее усталая обреченность.

Полина словно бы услышала ее мысли: «Ну вот, опять явилась, не запылилась, когда не просят. И смотрит на него так, словно он ее собственность. А он не ее. И не мой. Он сам по себе».

Полина ответила таким же взглядом из-под бровей: «Я не враг тебе. Но и подругой не буду. Слишком многое нас разделяет. И дело не только в нем».

— Опять приехала, значит, к нам, — сказала Клавдия, когда Полина подошла ближе. Голос у Клавдии был ровным, без вызова, но в нем чувствовалась скрытая пружина. — А говорила, что в партизанском госпитале остаешься.

— Так я и осталась, — ответила Полина, тоже стараясь говорить спокойно. — Но госпиталь эвакуируют. И меня вместе с ним. Не я решаю.

— Понятно, — Клавдия отвернулась, начала проверять содержимое своей сумки еще раз с той тщательностью, которая бывает у людей, когда им нужно чем-то занять руки, чтобы не сказать лишнего. Внутри у нее все кипело, но она держала себя в руках — на войне женщины быстро учатся контролировать эмоции, иначе убьют, если станешь истерить в неподходящий момент.

Потому она проговорила спокойно:

— И долго вы на этот раз с нами пробудете?

Полина ответила честно:

— Не знаю. Начальство сказало только, что уезжаем в тыл.

— Мы тоже туда выдвигаемся, — Клавдия повернулась к Полине. Она хотела добавить что-то еще — может быть, резкое, может быть, обидное, — но передумала. Вместо этого она просто посмотрела на Полину долгим взглядом, в котором были и горечь, и усталость, и, — странное дело, — капля сочувствия.

— Только прошу: не лезь к нему! — все-таки сказала Клавдия негромко, но твердо. — У нас и так война. Убить могут в любой момент хоть меня, хоть тебя, хоть его. После войны выяснять отношения будем. Если доживем.

— Я и не лезу, — тихо сказала Полина. В ее голосе прозвучала такая обреченность, что Клавдия на мгновение почувствовала себя не победительницей, а палачом. — И он ко мне не идет. Не хочет. Я это уже поняла. Ты победила, Клава. Радуйся.

— Нечему пока радоваться, — ответила Клавдия, и на этот раз в ее голосе не было торжества. — Я же говорю, что его могут убить завтра. Или меня. Или тебя. Тогда все наши бабьи распри прахом пойдут. Потому я тебе и говорю: не лезь. Не трать время на то, что не имеет смысла.

Разговор прервал сам Ловец, который внезапно подошел к женщинам вместе со своей овчаркой. Афганец шел за хозяином, как тень — бесшумно. Пес смотрел внимательно своими умными, почти человеческими глазами, которые, казалось, понимали каждое слово. Пес ткнулся носом в руку Полины, лизнул пальцы, потом отошел и сел у ног Ловца.

— Полина, ты тоже с нами? — спросил Ловец. В голосе его не чувствовалось былой радости от встречи с ней — только усталая констатация факта. И еще — тревога. Он смотрел на ее изможденное лицо, на синяки под глазами, на осунувшиеся плечи, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

— Да, дальше с вами, так получается, — ответила она. — Мне приказали сопровождать раненых в эвакуацию.

— Хорошо, — Ловец перевел взгляд на Клавдию. — Клава, поможешь ей устроиться на небольшой отдых с перекусом? Время еще есть. Отправимся через час. Пусть Полина поест и поспит хоть немного. Вид у нее неважный.

Клавдия кивнула, взяла Полину за локоть, — не грубо, но и не ласково, скорее деловито, — и повела в свой временный медпункт. Там был и отдельный закуток, отгороженный простыней, где стояли две койки для медперсонала, и хорошая печка-буржуйка, накаленная докрасна, и даже горячая вода, согретая загодя для раненых в водонагревательном котле-титане, оставшемся от немцев, потому что у оккупантов в этом помещении тоже размещался маленький лазарет на четыре койки. Но сейчас раненых здесь не было, — их уже вынесли наружу, чтобы грузить в машины, и в медпункте царила непривычная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке.

— Вот, поешь теплую кашу. Там, в котелке на буржуйке, — сказала Клавдия, указывая на чугунок, прикрытый чистой тряпицей. — И поспи хотя бы полчасика. Я разбужу. Не беспокойся.

Полина так устала от тряски в кузове грузовика, от бессонных ночей, от постоянного напряжения, что не стала спорить. Она даже не почувствовала никакого подвоха на этот раз в голосе Клавдии. Последовав ее совету, она отломила кусок хлеба, зачерпнула ложкой кашу, прожевала машинально, не чувствуя вкуса, потом прилегла на койку, укрылась старым одеялом, прожженным папиросами в разных местах, и провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то выключил свет.

Ей снилось поле. Бесконечное желтое пшеничное поле. И она бежала по нему босиком, и ветер трепал ее волосы, и солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. А впереди стоял Ловец — без оружия, без формы, в простой рубахе. И он улыбался. А