Полину, которая дремала, притулившись в углу санитарного грузовика, Валя думала о том, что война забирает лучших, самых храбрых и самоотверженных, — как Маша, — в первую очередь. А те, кто помельче, потрусливее, кто готов спрятаться за чужой спиной, почему-то живут дольше. Может быть, потому, что смерть любит брать тех, кто сам идет ей навстречу храбро с открытыми глазами? Или потому, что у смерти свой счет, своя бухгалтерия, в которой люди ничего не понимают?

— Не спишь? — спросила Полина, открывая глаза. Она, оказывается, не спала вовсе, а просто сидела с закрытыми веками, перебирая в голове свои, только ей ведомые мысли.

— Не до того мне, — ответила Валя, поправляя одеяло на раненом бойце, который метался во сне на носилках посреди кузова грузовика и что-то бормотал о матери. Она проверила, не сползли ли повязки, не слишком ли пропитались кровью, не нужно ли срочно перевязать заново.

— Что-то неразговорчивая ты в последнее время, — заметила Полина, когда Валя уселась напротив нее на ящик, набитый перевязочным материалом.

— Думаю, — коротко сказала Валя.

Но Полина была настойчивой, она спросила:

— О чем же?

И Вале пришлось ответить:

— О разном. О Маше. О войне. О том, что будет после. Если вообще будет.

— А я подремала немного под гул мотора, но все равно не сплю. Голова тяжелая. Мысли мешают, — Полина зевнула, прикрыв рот ладонью, и поежилась от холода, который пробирался сквозь брезент тента. Несмотря на то, что весна уже вступила в свои права, морозные ночи и утренники все еще были злыми.

Валя помолчала, собираясь с духом, потом спросила напрямую, глядя Полине в глаза:

— Все думаешь о нем?

— Да, — Полина не стала отрицать. — О Коле думаю.

Валя снова помолчала, пожевала губу, потом опять спросила:

— Ты его так сильно любишь?

— Люблю, — просто ответила Полина.

В этом не было кокетства, жеманства или желания вызвать жалость. Была только голая правда, что она носила в себе, как пулю, застрявшую где-то глубоко, достать которую можно только через смерть. Потом добавила:

— А он меня — нет. У него теперь есть Клавдия. Она, наверное, лучше меня. Сильнее. Смелее. И она его не предавала.

— Ты что же, его предала? — Валя удивилась, приподняв бровь.

— Нет. Но я должна была уйти вместе с ним тогда из Поречной. А я осталась. Побоялась. Как дура. Решила, что он сильный и без меня справится. А Клавдия не побоялась. Пошла за ним в самое пекло. И теперь она рядом с ним. А я, получается, снова с ним встретилась, когда все уже решено.

— Ты тоже сильная, не хуже Клавы, — сказала Валя. — Ты спасла столько раненых, что нам с тобой не сравняться. И Маша говорила…

Она запнулась, снова вспомнив Машу — ее громкий смех, ее вечную готовность помочь, ее толстую тяжелую косу, которая всегда не вовремя выбивалась из-под шапки и сползала набок. Полина поняла, как сильно Валя переживает смерть подруги. Она взяла Валю за руку, посмотрела в глаза, чтобы успокоить. Ладонь у девушки была теплой и сухой, несмотря на холод.

— Маша была хорошей, — тихо сказала ей Полина. — Я помню, как она смеялась. Громко, на всю округу. Ее смех в госпитале всегда всех подбадривал. Даже самые тяжелые раненые, бывало, улыбались, когда она заходила в палату. Говорили: «Сестрица Маша пришла, значит, не все еще потеряно». Теперь она где-то там, — Полина показала пальцем вверх, в небо, где сквозь дыры в брезенте иногда пробивались лучи весеннего солнца. — И она смотрит на нас оттуда. И улыбается.

— Думаешь, смотрит? Атеисты наши из комсомольского актива говорят, что ничего там нету. Но мне тоже кажется, что что-то есть, — проговорила Валя, и на ее лице впервые за эти дни проступила слабая улыбка.

— Почти уверена, — сказала Полина. — Мне кажется, что моя бабушка смотрит с неба. И твоя, наверное. Они все там. И ждут, когда мы придем. Хоть комсомольцы-атеисты, хоть коммунисты. Все там будем. Но лучше бы не скоро. Нам еще пожить надо, мужиков найти хороших и деток нарожать. Чтобы росли они в мирные годы и не знали, что такое война.

Грузовик тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и разговор оборвался. Полину опять потянуло в сон — веки тяжелели, слова путались, мысли теряли связь друг с другом.

— Полина, ты чего, снова спишь? — спросила Валя, заметив, что подруга закрыла глаза и клюет носом. — Так ведь приедем, наверное, уже скоро.

— Устала я, — ответила Полина, отворачиваясь к борту и подтыкая под голову свернутую шинель. — Не выспалась. Не могу спать нормально в последнее время.

— Это все потому, что ты о нем, небось, думаешь, — Валя понизила голос, чтобы не слышали раненые. — Об этом своем майоре. О Коле Епифанове. Когда ты задремала, опять имя его повторяла. Я слышала. Даже во сне ты от него не отстаешь.

Полина промолчала. Она и вправду думала о Николае и никак не могла отогнать от себя мысли о нем. Он снился ей каждую ночь — то живой, улыбающийся, поющий какие-то странные песни, которых она никогда раньше не слышала, то мертвый, с пробитой головой, лежащий в снегу. И она в этих снах пыталась перевязать его, но бинты пропитывались кровью мгновенно, а он смотрел на нее стеклянными глазами и шептал: «Поздно, Полина. Ты опоздала».

— Он меня не любит, — сказала она, не открывая глаз. — У него есть Клавдия.

— Ну и что? — Валя нахмурилась, и в ее голосе зазвучали старые, еще довоенные нотки — те, с которыми девчонки в общежитии обсуждали парней, когда война казалась чем-то далеким и нереальным. — Война всех перемешает. Может, еще и перебежит он обратно к тебе. Мужики, они такие — туда-сюда. Сегодня одна, завтра другая. Дай только волю.

— Нет, — Полина покачала головой, не открывая глаз. — Не перебежит. Он не из таких. Я опоздала. Или не успела. Неважно. Главное, что его сердце теперь занято. И не мной.

— А ты борись, — посоветовала Валя, поправляя шинель на раненом, который застонал во сне. — Пока не поздно. Пока живые.

— Нет. Не буду, — Полина наконец открыла глаза и посмотрела на Валю с такой усталой мудростью, которая не вязалась с ее молодым,