Вязаная шапка пахла чужими грязными волосами и потом, — давним, въевшимся в шерсть запахом, — а Франц суеверно считал, что одежда врага приносит удачу. В Югославии он всегда надевал что-нибудь с убитых партизан перед операцией. И ни разу не провалился. Его люди шептались за спиной, что у гауптштурмфюрера дьявольское везение. Зибер не поправлял их. Пусть думают, что простое везение. Так меньше вопросов. Но он знал, что это вещи мертвецов приносят ему удачу.

И теперь, когда они отправились через заснеженный лес с подтаявшим снегом в сторону Калугово, где в последний раз видели Ловца те из немецких стрелков охранного полка, кому посчастливилось вовремя удрать, просочиться из окружения и доложить в штаб, удача казалась Зиберу особенно важной. Потому что кроме нее полагаться было не на что. Слишком уж трудная охота им предстояла. Слишком опасный зверь ждал охотников впереди на маршруте их охоты.

И Зибер, разумеется, понимал эту опасность лучше других. Но отступать он не собирался. Не потому, что был храбрецом — храбрость не имела к этому никакого отношения. Просто он знал: если он вернется ни с чем, Вальтер Модель не простит. Генерал не любил неудачников. И штурмбанфюрер Карл Хорстер, говорят, обладал взрывным характером. Он только казался спокойным и вальяжным, но, когда впадал в ярость, то расстреливал своих же и за меньшие неудачи. Может и не расстреляет, но карьеру точно испортит. А Зибер слишком ценил свое положение гауптштурмфюрера, чтобы подставляться под гнев собственного начальства.

— Стой, — прошептал он, поднимая кулак.

Отряд замер на краю болота недалеко от Калугинского. Франц опустился на корточки, провел пальцами по снегу, подсветил синим фонариком. Так и есть: следы. Их маршрут пересекала лыжня. Широкая, небрежная — русские не ждали погони, шли вольно, расслабленно, как ходят только дома, на своей территории. И рядом — отпечатки собачьих лап. Крупных лап овчарки. Они прошли в этом месте пару дней назад. Уже после последнего снегопада. Снег вокруг слежался, но края лишь слегка оплавились от таяния — мороз еще держал, погода возле болота пока не баловала теплом.

«Teufelshund, — усмехнулся про себя Зибер. — Дьявольская собака. Это твои следы. Посмотрим, как ты залаешь, когда я сниму с твоего хозяина шкуру. А уже потом и твоя шкура ляжет на пол в моем кабинете».

— Обершарфюрер Беккер, — позвал он тихо, не оборачиваясь.

Из темноты выступил коренастый мужчина с большой овчаркой на поводке по кличке Торн. У Харольда Беккера было лицо крестьянина — широкое, скуластое, с глубокими морщинами вокруг рта, — и глаза бульдога: маленькие, глубоко посаженные, ничего не выражающие. Такие глаза бывают у людей, которые не задают лишних вопросов и выполняют приказы, даже если приказ — расстрелять собственного брата. Он служил с Зибером еще в Польше, прошел с ним Югославию, и за это время Франц ни разу не услышал от него ни жалобы, ни сомнения.

Идеальный солдат и профессиональный кинолог. Торн, его пес, был таким же — молчаливым, злым, беспощадным. Он брал след мертвой хваткой и не отпускал, даже когда сам истекал кровью. Однажды в Боснии Торн преследовал быстроногого мальчишку, партизанского связного, по горным тропам. Пес догнал его, порвал ему горло, а потом, раненный мальчишкой ножом в бок, дотащил тело обратно по горной тропе до хозяина и положил у его ног. Беккер оказал помощь псу и выходил его. Торн выжил и поправился, но с тех пор немного хромал на левую переднюю лапу. Впрочем, это не мешало ему продолжать службу.

— Я здесь, герр гауптштурмфюрер, — сказал Беккер, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.

Зибер кивнул в сторону лыжни:

— Я наткнулся на след. Возьми Ганса Фостера и его пса Хельда. Идите вперед по этой лыжне параллельно основному маршруту. Не по самой тропе — рядом, по целине, чтобы не затоптать следы. Держите дистанцию. И осторожно. Если увидите русских — не стрелять. Только наблюдать. Я должен знать, где они сидят, где спят и где едят. Куда ходят в лес по нужде. И где находится их собака. Важна каждая мелочь. Запоминайте и докладывайте лично мне. Только сами не выдайте себя раньше времени собачьим лаем своих питомцев.

— У наших питомцев намордники. Они не залают без приказа, — успокоил командира Беккер, и в его голосе впервые прозвучала едва заметная гордость. — Торн прошел специальную подготовку. Он тише мыши. А Хельд — тоже. Ганс сам его дрессировал.

— И еще, — Франц понизил голос до шепота, в котором не было сомнений, только холодная уверенность, граничащая с жестокостью. — Если увидите какую-то овчарку, бродящую в лесу — стреляйте сразу. Только через глушители. Я не хочу, чтобы русские услышали выстрелы. Просто убейте эту псину без лишнего шума. Любой ценой. Понятно?

Беккер кивнул, и в его маленьких бульдожьих глазах мелькнуло понимание. Он знал, что значит «любой ценой». Он убивал собак и раньше — в Югославии партизаны использовали овчарок для связи, и Беккеру приходилось отстреливать их, словно бешеных. Это было не трудно. Собаки доверчивы, они подходят к человеку, если он не угрожает. А Беккер умел не угрожать. Он умел быть незаметным, как тень, и ласковым с животными, как добрый хозяин, за секунду до того, как пуля войдет в собачье сердце. Торн, его собственный пес, иногда косился на него с недоумением, когда хозяин гладил чужую овчарку перед тем, как убить ее одним выстрелом. Но Торн, конечно, молчал. Собаки не задают вопросов. И это в них Беккеру всегда нравилось.

Беккер исчез в темноте вместе со своей овчаркой. За ним — еще две тени. Ганс Фостер, рослый блондин с лицом ангела и руками мясника, и его пес Хельд — черный, как уголь, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд был из другой породы — не служебной, а бойцовой, помесь волкодава и овчарки, выведенная в питомниках СС для спецопераций. Он не брал след, как Торн, он сразу кидался на горло. И не отпускал, пока жертва не переставала дышать. Ганс Фостер с помощью своего пса ликвидировал двух партизанских вожаков в Черногории, двух братьев, — сначала Хельд проник в дом, набросился и порвал горло, потом Ганс вошел следом и добил ножом.

В отряде подобрались отменные головорезы. Им нравилась эта работа, потому что все они получали удовольствие от убийств. Зибер знал это и использовал их с