лежал у его ног, кое-как забившись в тесное пространство. Положив морду на лапы, пес пытался спать под гул мотора. Впереди, метрах в двадцати, в тумане в слабеньком свете затемненных фар маячила корма броневика Угрюмова.

— Ветров, свяжись с Угрюмовым, — сказал Ловец в открытое заднее окошко кабины своему радисту, сидевшему в кузове. — Пусть увеличит скорость. Слишком медленно ползем.

Радист передал, и вскоре скорость движения увеличилась, но не сильно. Тяжелый головной броневик с накладными гусеницами на задних колесах все равно ехал не быстро.

Ловец глянул на карту. Они недавно проехали Людково и приближались к мосту через речку Пополта, а это означало, что до Юхнова оставалось не более тридцати километров. Но, странное дело, навстречу перестал попадаться транспорт. Хотя, обычно, войска перегоняли как раз в темное время суток. И на душе у Ловца было тревожно. К тому же, вдоль дороги на некотором удалении что-то горело, а подальше и вовсе то с одной, то с другой стороны были видны отсветы ночных боев: осветительные ракеты и вспышки выстрелов. Немцы из 12-го армейского корпуса явно не сидели в окружении, сложив руки и приготовившись сдаваться в плен. Они продолжали воевать, пытаясь прорваться к дороге, чтобы соединиться со своими по другую ее сторону. Ведь стремительно наступающие вдоль шоссе советские части разрезали немецкую группировку на две части. Большая часть осталась севернее от дороги, отойдя к линии Ключи — Тыновка — Хорошилово. А меньшая удерживала деревни Карпово и Сицкое южнее трассы. По докладам выходило, что немцев там здорово прижали, отогнав от дороги, но непонятно, насколько далеко на самом деле?

* * *

Франц Зибер лежал в снегу на обочине, вжимаясь в замшелую кочку, и смотрел в бинокль на дорогу. Слева и справа в лесу затаились его люди. Все в советской десантной форме, с советским оружием, с советскими документами. Две собаки в намордниках тоже прижимались к земле, повинуясь командам своих дрессировщиков и не издавая ни звука. Даже Торн, обычно немного беспокойный из-за своей хромоты, замер, чувствуя напряжение хозяина.

Прошло уже шесть часов с того момента, как они миновали пост советских десантников в Долгом. Шесть часов, за которые Зибер успел пересечь линию шоссе, найти окруженцев, договориться с ними и подготовить засаду. Шесть часов смертельного риска, когда одна ошибка, — не тот поворот, не тот ответ патрульному, слишком громкий лай собаки, — могла стоить жизни им всем.

Но они прошли. Потому что Зибер был лучшим: он всегда так считал, ставя себя выше других.

* * *

Шифровка пришла почти сразу после того, как они отошли от поста у Калугово. Радист Акель Мяги, прижав наушники к ушам, слушал долго, записывая цифры карандашом в блокнот на коленке. Потом он расшифровал сообщение и повернул к Зиберу бледное лицо. В свете тусклого пасмурного дня оно казалось восковой маской.

— Герр гауптштурмфюрер, сообщение от штурмбанфюрера Хорстера.

— Читай, — Зибер не повысил голоса. Он вообще редко повышал голос на подчиненных. Это он считал признаком слабости.

— Агент Хорстера, внедренный в штаб русского майора Жабо, доложил: отряд Ловца сегодня вечером будет сопровождать колонну раненых из Калугово в Юхнов. Пятнадцать санитарных грузовиков и сильное охранение. Хорстер приказывает организовать перехват на участке шоссе у реки Пополта. И еще… — Мяги замялся.

— И еще что? — голос Зибера стал холоднее.

— Хорстер приказывает соединиться с нашими войсками, которые остались в окружении южнее шоссе. Остатки 131-й пехотной дивизии. Они должны поддержать нас огнем, а мы должны помочь им прорваться через шоссе.

Зибер обдумывал новости несколько секунд. Потом взял карту, развернул ее на советской сумке-планшете, и внимательно вгляделся, нашел реку Пополта, пересекающую Варшавское шоссе. Там находился мост. Если его взорвать вместе с головной машиной, а потом подорвать и замыкающую, то колонна не сможет ни получить помощь, ни прорваться вперед. А развернуться ей будет почти невозможно. И тем, кто поедет в этой колонне, останется только сражаться или умирать.

— Передай Хорстеру: «Принято. Работаю». И запроси координаты окруженцев, пароли и частоты для связи с ними.

Франц не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, кто этот агент в штабе Жабо? Как он там оказался? Откуда у Хорстера такие агенты, и почему русские до сих пор не раскрыли его сеть? Зибер не любил проявлять любопытства. Он просто делал свою работу. Зибер старался не размениваться на лишнюю рефлексию. За время службы он хорошо уяснил, что на войне нужно четко выполнять приказы командиров. И желательно не задавать лишних вопросов.

* * *

Они снова надели лыжи и двинулись вперед через лес, обходя русские посты по опасным болотам, где наст еще держал, но под ним уже вовсю чавкала весенняя жижа. Зибер шел первым, широкие охотничьи лыжи несли его почти бесшумно. За ним, вытянувшись цепочкой, — остальные. Собаки были уже без намордников, чтобы могли вовремя учуять опасность. Они бежали сбоку, принюхиваясь к ветру.

— Герр гауптштурмфюрер, — прошептал Беккер, догоняя его. — Торн беспокоится. Чует что-то впереди.

Зибер поднял кулак. Отряд замер. Он достал бинокль, всмотрелся в серую мглу утреннего леса. Метрах в двухстах на просеке двигались фигуры. Русские. Патруль. Восемь человек. Шли расслабленно, с автоматами на ремнях за спиной. Видимо, чувствовали себя в безопасности.

— Игнатьев, Шкловский, — позвал Зибер. — Ваш выход.

Оба ряженых белоэмигранта вышли вперед, поправили форму, тоже убрали оружие за спину. На лицах — никакого волнения. Только легкая усталость людей, которые «долго блуждают в лесу». Игнатьев даже придумал историю: идут в штаб с донесением от разведки батальона. Ничего особенного. Рутина войны.

— Пошли, граф, — сказал Шкловский. — Смотрите им в глаза и улыбайтесь. Большевики любят, когда свои им улыбаются. Это их сразу расслабляет. А хмурый вид их, наоборот, бесит.

Они вышли на просеку. Командир советского патруля, молодой сержант с веснушчатым лицом, поднял руку и крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Свои! Хто же исчо? — Игнатьев специально говорил с небольшим украинским акцентом — так говорили многие в его родном городе, в Ростове-на-Дону. — Батальонная разведка. Разведывательный взвод. Идем в штаб с донесением.

— Документы, — сержант протянул руку.

Игнатьев показал красноармейскую книжку, партбилет, удостоверение. Шкловский — свои. Сержант рассматривал внимательно, сравнивал фотографии с лицами. Остальные стояли поодаль, но оружие в боевое положение из-за спин не перекидывали.

— Ладно, — сержант вернул документы. — Проходите. Только осторожнее. Говорят, немцы за шоссе снова забаловали. Отсюда до