красными крестами на бортах. Мишени для любого нечестного вражеского стрелка, кто не признает правил войны. Но кресты все-таки рисовали, потому что так было положено обозначать санитарный транспорт.

В середине колонны вражеских летчиков, если они все-таки найдут просвет в плотной облачности и атакуют машины, ждал сюрприз. Две зенитные установки счетверенных «максимов» М-4 на двух грузовиках, готовые в любой момент встретить огнем не только самолеты, но и наземного противника. Замыкали колонну еще один броневик БА-10 с 45-мм противотанковой пушкой и двумя пулеметами ДТ-29, грузовики Ковалева с разведчиками и грузовики Горчакова с саперами, которые нагнали отряд уже в Калугово.

* * *

Комиссар Липшиц долго лежал в забытьи после операции. Он то приходил в себя, когда температура спадала, то снова начинал бредить, когда жар усиливался. В бреду он произносил какие-то бессвязные фразы о своем погибшем сыне и о мести фашистам, о партии и Сталине, а потом снова забывался тяжелым сном без единого звука, — как будто проваливался в черную яму, на дне которой не было ни боли, ни мыслей. Со стороны могло показаться, что он уже умер. Но это впечатление оказывалось обманчивым. Его организм боролся за жизнь, как мог.

В очередной раз комиссар очнулся от толчка. Грузовик подпрыгнул на ухабе, и его забинтованную правую сторону груди под ключицей, туго перевязанное правое плечо и правую руку, которая лежала в марлевой перевязи, пронзила острая боль, такая сильная, что на секунду дыхание перехватило. Он застонал сквозь зубы, чтобы не закричать, но сдержался от крика, понимая, что не пристало комиссару орать от боли при других раненых даже в этом состоянии полузабытья. Вместо этого он по-настоящему очнулся и открыл глаза.

Над ним склонилась медсестра. Не Полина и не Клавдия, а другая, совсем молодая, темноволосая с черными глазами, в которых застыла серьезность, не свойственная девятнадцати годам. Это была Валя — та самая, что почти не плакала на похоронах Маши, а очень долго смотрела в одну точку, обхватив плечи руками. Взгляд у нее был слишком серьезный и немного усталый, но руки двигались уверенно, привычно поправляя на комиссаре сползшую повязку.

— Как вы, товарищ комиссар? — спросила она, и в голосе ее прозвучало сочувствие.

— Вроде бы жив, — прохрипел Липшиц, пытаясь улыбнуться. Губы у него пересохли, язык казался деревянным, но он, действительно, почувствовал себя немного лучше. Послеоперационная горячка, кажется, снова оставила его больное тело в покое. — Где мы?

Валя сообщила, продолжая возиться с бинтами:

— Едем по Варшавскому шоссе на восток. Говорят, что в Можайск направляемся. Госпиталь эвакуируют, товарищ комиссар. Приказ сверху.

Липшиц приподнялся на здоровом левом локте, огляделся, хотя каждое движение отдавалось болью в простреленном плече. Кузов грузовика был забит ранеными — человек двадцать, не меньше. Он и еще двое лежали на носилках посередине, привязанных веревками, чтобы не сбивались при тряске, а остальные раненые сидели на лавках вплотную друг к другу, привалившись к бортам, и в их глазах застыла та самая отстраненность, которая бывает у людей, прошедших через боль и потерявших счет времени. Пахло кровью, лекарствами, потом и махоркой — кто-то умудрялся курить, несмотря на запреты, несмотря на Валю, которая сидела на ящике у задней стенки кузова в ногах у Липшица и делала вид, что не замечает дыма, видимо, не желая делать замечания раненым.

В противоположной стороне, в углу, привалившись к кабине, сидел на лавке Чодо Баягиров. Левая рука его была перевязана и подвешена на марле, левое плечо — туго перебинтовано. Глаза эвенка, темные и глубокие, как горные озера, смотрели куда-то в пространство сквозь брезент, сквозь лес, сквозь сгущающуюся темноту вечера, словно он видел то, что другим было не дано. Его лицо, обычно подвижное, живое, застыло в неподвижной маске, и только пальцы здоровой правой руки, лежавшей на колене, чуть заметно шевелились — будто перебирали невидимые четки.

— Чодо, — позвал Липшиц, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. — Ты как?

— Живой, — коротко ответил боец, услышав комиссара, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Говорил Чодо Баягиров с легким акцентом, который у него не исчезал даже после многих лет жизни среди русских, и в этом акценте Липшицу почему-то слышались ветры тайги и эхо бескрайних просторов, где человек и зверь словно бы говорят на одном языке, если оба остаются наедине с природой.

Внезапно Чодо проговорил тихо:

— Скоро снова будет бой.

Липшиц насторожился. Он знал Чодо — не обычный охотник-эвенк, он шаман по крови с каким-то своим особым чутьем. А таких людей редко обманывают их ощущения. Если Чодо говорит «скоро будет бой» — значит, он что-то чует. Словно умная собака, которая может завыть перед землетрясением, предупреждая хозяев о приближении беды.

— Какой бой? — спросил Липшиц, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия. — Разве дорога до Юхнова уже вся не наша? Мы же отбили все это шоссе. Немцев от дороги достаточно далеко отогнали.

— Дорога наша, — согласился Чодо, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли сожаление. — А лес вдоль нее — пока их. Там немцы еще остались. Немало их вокруг дороги попряталось.

— Откуда ты знаешь? У тебя что, своя собственная разведка? — спросил Липшиц, но Чодо уже отвернулся к борту и больше не отвечал. Только пальцы его правой руки продолжали свой странный перебор, будто считали чьи-то жизни.

Глава 8

Весенняя ночь начала апреля, пахнущая талым снегом и прелой землей, опустилась на Варшавское шоссе. Колонна машин отряда Ловца ползла на восток, выставив приборы затемнения на фары — получались узкие щелочки света, едва освещавшие разбитое дорожное полотно и регулярно выхватывающие из темноты остовы сгоревшей техники, торчащие по обочинам. В открытых кузовах тряслись бойцы, сжимая оружие. В санитарных грузовиках под брезентовыми тентами стонали раненые.

От Калугово до Юхнова им предстояло преодолеть чуть больше полусотни километров. Не так уж много для автотранспорта в обычных условиях, когда есть хороший асфальт и приемлемая видимость. Но не тогда, когда над дорогой висит ночной туман, а дорожное полотно представляет собой кашу из грязи и таящего снега, накиданную толстым слоем поверх ям, воронок от снарядов и мин, а также прочих колдобин, встречающихся на дороге почти повсеместно.

Ловец сидел в кабине головного грузовика рядом с молоденьким водителем, держа рядом с собой винтовку «СВТ» с оптикой. Афганец