Но вы не дадите себя убить. Вы — талантливая актриса. И вы еще сыграете главную роль своей жизни. Я верю в ваш талант.

И она сыграла. Блистательно. Фон Браухвиц, одинокий уставший майор из Абвера, быстро клюнул на ее обаяние, на ее печальные глаза, на ее искусный немецкий и на умение слушать, не перебивая. Он полюбил ее. А она… Она тоже почти полюбила его. И это была самая страшная часть задания — враг оказался не чудовищем, а обыкновенным человеком. Мужчиной, который приносил ей шоколад по ночам, который боялся за нее, который говорил: «Анна, дорогая, когда мы выиграем войну, я заберу тебя в Берлин». И она верила ему, пока однажды у него из кармана кителя не выпала случайно фотография жены и детей, оставшихся в Германии.

Впрочем, Анна не показала виду, что уязвлена его ложью. Она продолжала жаловаться Густаву на свою жизнь в Советском Союзе, рассказывая, как ей ужасно надоели тупость театрального начальства и серость будней, а сама передавала Угрюмову крупицы информации — не документы, нет, доступа к ним у нее не было. Но немецкий майор говорил при ней с подчиненными, обсуждал кое-что интересное, иногда забывая, что красивая женщина в соседней комнате слышит каждое слово. И она верила, что эти крупицы спасали чьи-то жизни. От нее требовалось лишь написать очередное письмо родителям, в котором условленным шифром сообщались Угрюмову все подробности. Эти «письма родителям» регулярно передавала старая дворничиха тетя Дуся, которая, как ни странно, продолжала работать на своем месте и при немцах, назвавшись дочкой раскулаченного, затаившей злобу на большевиков. Тем не менее, свои обязанности связной она выполняла в прежней поре.

Анна хоть и была в последнее время обиженной на Густава фон Браухвица из-за того, что скрыл от нее свою жену и детей, но, когда он застрелился, она заплакала по-настоящему. Не от страха разоблачения — от потери. Но она не ожидала, что ее, имеющую статус местной немки «Volksdeutsche», поволокут в подвал и будут там бить, выколачивая признания в работе на советскую разведку. Но, она не сказала этим извергам ничего, просто потеряла сознание. А, когда очнулась, вскоре за ней пришел Хорстер.

Теперь у нее был новый шанс. Карл Хорстер — сухой, цепкий, опасный следователь из СС, но тоже одинокий. Она видела это по тому, как он смотрел на нее во время допроса, как принес шоколад, как дал понять, что она может стать не просто приманкой, а чем-то большим.

— Глупые мужчины, — прошептала она, прикладывая лед к синякам и глядя в окно. — Все вы одинаковы. Все вы думаете, что женщина — это слабость. А женщина — это тайная сила. И вы еще узнаете мою силу, когда затащу вас в постель, герр Хорстер.

Глава 5

Санитарный обоз, отправившийся из Вертерхово, подъезжал к Калугово. Крытые брезентом трофейные грузовики «Опель-Блиц» с красными крестами, грубо намалеванными на бортах, — кто-то из санинструкторов постарался, чтобы кресты были не косые, по трафарету, — тянулись по разбитой дороге, подпрыгивая на выбоинах, оставленных еще немецкими танками, когда те рвались к Москве осенью сорок первого. В кузовах стонали раненые. Кто-то бредил, выкрикивая бессвязные слова, кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в грязную шинель, кто-то сквозь зубы ругался последними словами, проклиная войну и злую судьбу. Кто-то молча сжимал зубы, терпя боль, а кто-то просто спал или находился в забытьи, и это было лучшее, что могло с ними случиться в дороге, потому что во сне и в обмороке не чувствуешь, как тряска разбивает и без того израненное тело.

Полина сидела в третьей машине, привалившись спиной к борту в углу возле кабины. Так получилось, что с ней в одной машине ехала Валя — та самая темноволосая девушка с серьезными глазами, которая после гибели Маши замкнулась, ушла в работу и теперь говорила мало, охотно взваливая на себя обязанности других. Потому Полина могла позволить себе немного вздремнуть в пути. До этого она не спала двое суток — сначала дежурила в операционной, помогая хирургам, которые при свете керосиновых ламп вытаскивали пули и осколки из живого мяса, потом занималась погрузкой раненых, проверяла по спискам. И сейчас ехала вместе с ними, трясясь на ухабах, где каждый толчок отзывался в ее собственных уставших костях.

Она думала о том, что увидит Ловца через несколько часов. Эта мысль грела ее, но и пугала одновременно, тянула сердце тяжелым камнем, потому что она знала: увидит его, но не сможет подойти, обнять, сказать то, что накопилось за эти дни разлуки. Рядом будет Клавдия. А Клавдия имела право.

* * *

После того, как убили Машу, Валя почти не всплакнула. Она просто тогда села на лавку в опустевшей избе, где еще недавно пахло Машиными духами — дешевыми, довоенными, с резким цветочным запахом, которые девчонки выменивали на медицинский спирт у какого-то интенданта. Валя тогда обхватила плечи руками, да так и застыла надолго, глядя в одну точку в свете коптилки.

— Как это случилось? — спросила она каким-то чужим, ледяным голосом.

— В бою, — тогда ответила Клавдия, стоявшая в дверях. Она была бледнее обычного, под глазами залегли темные круги после похорон, но голос оставался твердым. — Она вытаскивала раненого. Пуля попала в спину.

— А вы? — Валя подняла глаза. В них не было обвинения, только пустота, которую нечем заполнить. — Вы были рядом?

— Нет. Я была в другом месте. Тоже спасала раненых. Как и Полина. И остальные санинструкторы. А в том месте Маша осталась одна. И она сделала то, что должна была.

Валя встала, вышла на улицу, не сказав ни слова. Села на заиндевелое крыльцо, поджав колени к подбородку. Она долго смотрела на запад, где догорал закат, разливая по небу багровые полосы, похожие на кровь. Маша осталась там. На безымянной высоте с обозначением на карте «209», в промерзшей избитой войной земле, где даже могильный холмик не сразу заметишь среди воронок и окопов. Похоронили ее и других павших в том бою быстро — только прощальные слова сослуживцев и несколько очередей в воздух из автоматов.

— Я приду к тебе, — прошептала Валя тогда, глядя на гаснущее небо. — Не скоро. Но все равно приду. И расскажу, как мы победили. Обязательно. Ты только подожди, Маша. Там, на том свете, наверное, скучно без нашего смеха.

* * *

И теперь, по дороге на Калугово, глядя на