шипением гасил часть энергии булавы, а холод проникал сквозь микроскопические щели в броне, заставляя ящера непроизвольно вздрагивать. Это была еще далеко не победа. Это была яростная, отчаянная буря, которая лишь на секунды сдерживала неизбежное. Он оттеснил одного ящера, развернулся ко второму, пытаясь отвлечь их обоих, принять весь удар на себя.

Он покупал им секунды. Ценой своего полного истощения. Он видел, как Света, плача от боли и бессилия, ползёт к неподвижному телу Булки. Видел, как Костя пытается подняться на локте.

И понял — этого недостаточно. Холод таял, силы иссякали. Ещё один удар, ещё два — и всё кончится. Окончательно.

И тогда в его сознании, очищенном ледяной яростью и отчаянием, родился единственный, безумный, немыслимый план.

Ледяная ярость, подпитывавшая его, таяла с каждой секундой, обнажая леденящую усталость. Он больше не сдерживал ящеров — он просто оттягивал неизбежное. Ещё удар. Ещё один. Рукоять клинка скользила в потных ладонях, а в висках отдавалось оглушительное эхо собственного сердца.

Именно в этот миг отчаяния его взгляд упал на ближайшего ящера — того, на ком всё ещё висели кристаллики инея от свитка. И тут его осенило. Он не мог пробить броню. Но он мог ударить мимо неё.

Собрав остатки сил, Марк сделал отчаянный выпад. Он не целился в корпус. Остриё его клинка, всё ещё холодное, прочертило короткую дугу и вонзилось в узкую щель в доспехе — в область подмышки, где пластины сходились, прикрывая уязвимое сочленение.

Раздался негромкий, влажный хруст. Было ли это сухожилие? Сустав?

Ящер издал короткий, шипящий вопль, больше похожий на свист пара. Но это был не крик физической боли. Глаза чудовища, эти холодные изумрудные щели, внезапно округлились, наполнившись чем-то абсолютно чуждым их природе — диким, животным, всепоглощающим ужасом. Эффект [Клинка Рвущего Ужаса], наконец, достиг своей цели через крошечную, но реальную рану.

Существо дёрнулось назад, забилось в конвульсиях, и затем, повинуясь древнему инстинкту, развернулось и бросилось прочь — к всё ещё мерцающему порталу, из который оно пришло. Ящер исчез в сияющей бездне.

Наступила тишина. Наполненная тяжёлым дыханием Марка и... тихим, прерывистым всхлипом.

Он обернулся.

Света, с лицом, мокрым от слёз и грязи, ползла к неподвижному телу Булки, бессмысленно шепча: «Держись, держись...» Костя, бледный как смерть, с неестественно вывернутой рукой, пытался подняться на колено, его взгляд был полон немой агонии. Паёк лежал в неестественной позе, не двигаясь.

Их глаза встретились. Взгляд Светы был полон ужаса. Взгляд Кости — яростного, беспомощного отрицания.

Морда второго ящера была лишёна всякой эмоции. Он видел бегство напарника. Видел поверженных врагов. И теперь его холодные зрачки сфокусировались на Марке. Последнем, кто стоял.

План, безумный и безрассудный, кристаллизовался в сознании Марка в долю секунды. Он не мог победить. Но он мог отвести угрозу. Подальше от своих товарищей.

— ДЕРЖИТЕСЬ! — его голос сорвался на хриплый рёв, в котором было всё: приказ, просьба, прощание.

Он сделал не шаг вперёд, а мощный прыжок — не на врага, а к нему. Не для атаки, а для захвата. [ Усиление рефлексов ] Он вцепился в ящера, обхватив его туловище, чувствуя под пальцами леденящий холод брони и пульсацию чужой энергии.

И затем, собрав всю свою волю, всё, что осталось от его перерождённого тела и ледяной ярости, он рванулся к порталу, увлекая ошеломлённого противника за собой в ослепительную, беззвучную синеву.

Портал захлопнулся.

В звенящей тишине двора, пропахшего гарью и кровью, остались лишь двое раненых подростков и пара зверьков, в груди которых едва теплилась жизнь. Гул битвы сменился оглушительной тишиной, в которой было слышно лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Светы.

Она подняла голову, уставившись на пустое место, где только что был её Мастер. Её глаза были пусты. Потом её взгляд медленно переполз на Костю, который смотрел в ту же точку с выражением яростного, детского отрицания случившегося. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь сдавленный стон.

Их гильдия была спасена. Но их шеф... их шеф остался там.

Тишина была оглушительной. Она давила на уши, висла в воздухе тяжёлым, неподвижным покрывалом. Света несколько секунд просто сидела на холодном камне, не в силах пошевелиться, глядя на пустое место, где только что исчез Марк. В ушах ещё стоял его хриплый крик: «ДЕРЖИТЕСЬ!»

Тишину пронзил тихий, детский всхлип. Это был Костя. Он сжался калачиком, прижимая к груди свою правую руку — вернее, то, что от неё осталось. Плечо неестественно вывернуто, из раздробленного сустава сочилась алая жижа, окрашивая камни. Его тело била мелкая дрожь, но глаза, поднятые к месту исчезновения Марка, были сухими и горели холодным огнем бессильной ненависти.

— Дядька... — прохрипел он, и это прозвучало как обвинение самому себе.

Этот звук вывел Свету из ступора. Она резко, почти судорожно, вдохнула и оттолкнулась от земли.

— Костя, молчи. Двигайся, — её собственный голос прозвучал чужим, плоским и безжизненным. Она подползла к нему, её пальцы, дрожа, нащупали пряжку на его разорванном рюкзаке. — Нам нужно... нам нужно собрать всё. Всё, что можем.

Она говорила это больше для себя, чтобы не сойти с ума. Действовать. Нужно было действовать. Она стащила с Кости рюкзак и, волоча его за собой, поползла к тому месту, где лежала Булка. Мохнатый бочонок не двигался. Света, закусив губу до крови, приложила ухо к её боку. Сердце билось. Слабый, отдалённый стук, но он был.

— Жива... — выдохнула она, и по её грязным щекам покатились тихие слёзы. Она расстегнула свой рюкзак и начала аккуратно, с невероятной осторожностью, заталкивать внутрь неподвижное тельце Булки. Оно было тяжёлым, обмякшим.

— Паёк... — позвал Костя, пытаясь кивнуть в сторону стены.

Света доползла до длинноухого зверька. Он лежал на боку, его грудка едва заметно вздымалась. Она бережно подняла его и уложила поверх Булки в свой рюкзак, оставив отверстие для воздуха.

Потом она, шатаясь, поднялась на ноги. Голова кружилась. Она подошла к груде их скромной добычи — тем самым дубинам и наконечникам, которые ещё несколько минут назад казались такой ценной находкой. Теперь они выглядели жалким, бесполезным хламом. Но она, стиснув зубы, стала засовывать их в Костин рюкзак, в мешки, брошенные Марком, набивая до предела.

— Вставай, — сказала она, подходя к брату и протягивая ему руку. — Шеф... он купил нам время. Мы не можем его терять.

Костя, сжав зубы, с её помощью поднялся на ноги. Он был бледен, но в его глазах уже не было паники — лишь твёрдая,