Но если у нас с вами сохганилось чувство юмога пги оценке объективной геальности, значит, у нас есть значительные шансы с достоинством выкагабкаться из сложившейся сложнейшей ситуации. Душечка, у вас тяжегейшее негвное истощение, и об этом свидетельствует такая длительная потегя сознания. Ваш огганизм не успевает компенсиговать потеги, котогые вы неёте. И, в конце концов, пгоцесс может стать необгатимым.

– Добрый мой Семён Наумович, болезнь нельзя вылечить, не убрав её первопричину, – с сожалением ответила ему я. – А это, к сожалению, от меня не зависит.

– Ну что же, тогда мне пгидётся иметь кгупный и весьма непгиятный газговог с вашим супгугом Геоггием Вгадимиговичем, – и он гневно тряхнул головой. – Кстати, едва не забыл: позвольте поздгавить вас с законным бгаком, – и Семён Наумович, церемонно поклонившись, направился к двери. – Да, душечка, не вздумайте вставать с кговати, у вас стгогий постельный гежим.

Я молча проводила его взглядом.

– Не слышу ответа, – ледяным тоном произнёс Семён Наумович.

– Да, строгий постельный режим, – подтвердила я и добавила: – Слушаю и повинуюсь, мой дженераль.

– И она ещё шутит. Вы только подумайте, она ещё шутит, – с возмущением обращаясь неизвестно к кому, произнёс Семён Наумович и, наконец, закрыл за собой дверь.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Сейчас мне не хотелось ни видеть, ни слышать, ни разговаривать. В искусстве такое состояние, кажется, называется «кризисом жанра». Так вот, именно сейчас я испытывала самый опустошительный душевный кризис в моей жизни. Тяжёлая, чёрная пустота заполнила меня от кончиков пальцев на ногах до макушки, придавила, не давая возможности дышать, двигаться. Сейчас мне вдруг стало всё равно, что бы ни произошло, абсолютно всё равно.

– Мамочка! Мамулечка! Ты где? – раздался из соседней комнаты испуганный голосок Вадима, и за этим сразу последовало горькое рыдание.

– Сейчас, моя пуговка, уже иду! – крикнула я. «Мне всё равно, страдать иль наслаждаться», – бормотала я, выдёргивая капельницу из своей руки и ставя «заглушку» в катетер, но на помощь к своему сыну я поползу даже мёртвая. Затем, приложив значительные усилия, кое-как встала с кровати. Перед глазами всё плыло, пришлось несколько минут постоять, чтобы находящиеся в комнате предметы встали на свои места. Рёв Вадима усилился, переходя в полное отчаянье.

Медленно, на полусогнутых от слабости ногах, хватаясь за все предметы, встречающиеся на моём пути, я двинулась вперёд.

Моё дитё сидело в полумраке на кровати, прижимая ладошки к личику, и безудержно горько плакало, вздрагивая при этом всем тельцем. Войдя в его комнату, я попыталась пойти быстрее и едва не упала на пол. От напряжения моё дыхание стало частым и прерывистым, сердце бешено стучало где-то на уровне горла, рубашка прилипла к взмокшей спине. «Господи, помоги мне», – шептала я пересохшими губами. Наконец, достигнув цели, я с тяжёлым хрипом упала на Вадимкину кровать и, обняв его ледяными руками, крепко прижала к своей груди. Мы сидели с ним, крепко обнявшись, и успокаивали друг друга. Я гладила его по голове, нежно целуя в самую макушку и по всё ещё вздрагивающей спинке, а он, уткнувшись мокрым личиком мне в живот, водил своей тёплой ладошкой по моим ногам. Наверное, со стороны мы напоминаем двух обезьянок, которые усердно ищут друг у друга блошек, думала я, нашёптывая успокаивающие, ласковые слова в маленькое ушко моего сына.

– Лада, ради Бога, что ты здесь делаешь? – раздался за моей спиной встревоженный Иркин голос.

– Вадим плакал, – тихо ответила я, – ты так неслышно подошла…

– Влада, тебе надо немедленно лечь, на тебе лица нет.

– Да, я не очень хорошо себя чувствую, но тебе придётся позвать кого-нибудь на помощь, иначе мне обратно не дойти.

Ирка кивнула и мгновенно вылетела из комнаты. Она появилась буквально через долю секунды в компании с шкафообразным охранником, который, не произнеся ни слова и не прикладывая особых усилий, подхватил меня на руки и перенёс на кровать.

– И Вадима сюда, пожалуйста, пусть он будет рядом со мной, – всё так же тихо попросила я.

Малыш даже не проснулся во время транспортировки, лишь, когда его укладывали рядом со мной, как-то горестно, с надрывом застонал. Я постаралась покрепче прижать сына к себе.

– Ира, позови Наумовича, мне совсем нехорошо, – с трудом выдохнула я и добавила: – Тот второй, на фотографии, это Гиви, которого потом убили…

Ирка, мгновенно побелев, как снег, кивнула и выскочила за дверь. Семён Наумович появился в тот же миг, как будто всё это время он стоял за дверью и только ждал нашего зова. Молодым быстрым шагом подойдя ко мне, он оценил пульс, посмотрел в зрачки глаз и тем же быстрым шагом покинул комнату. Ирка проводила его тревожным взглядом.

Прошло всего несколько минут, и наша спальня наполнилась людьми в белых халатах, которые, двигаясь неслышно и в полном молчании, напоминали привидения. Лишь Семён Наумович изредка, одними губами, отдавал какие-то распоряжения.

– Сына не забирайте, пусть он останется со мной, – попросила я, когда кто-то попытался взять Вадима на руки. Движение медиков мгновенно остановилось, и все воззрились на Семёна Наумовича, который дал добро, молча кивнув головой.

Вадима оставили на месте, движение медиков продолжилось. Они окутывали меня паутиной проводов, ставили всё новые и новые датчики, подключали капельницы. Я смотрела на них с абсолютным равнодушием. Мне действительно было всё равно, что они со мной делают, главное, что рядом был мой сын. Я постаралась сильнее прижать его к себе… и не смогла. Я не чувствовала не только рук, но и ног, всё тело вдруг стало невесомым. Перед глазами поплыли радужные круги, которые, всё увеличиваясь в размерах, сливались в огромное чёрное пятно. И наконец я полностью, с головой, погрузилась в эту заполняющую всё пространство тьму…

Мне снился огромный, размером с обеденный стол, бифштекс. Он был хорошо прожарен, покрыт аппетитной корочкой, дышал жарким ароматом и чуть пузырился мелким жирком. Почувствовав, что умираю от голода, я широко распахнула глаза. Бифштекса не было. Не было рядом со мной и сына, но рядом с кроватью стояло кресло, где в неудобной позе спал Георгий.

– Гера, – я тихо позвала мужа.

– Да? – отозвался он, мгновенно широко распахнув глаза. – Ты давно проснулась?

– Нет, только что. А где Вадим?

– Мы его вчера отправили к тётке Александра, под Новгород. Не волнуйся, кроме меня, крёстной, самого Сашки и теперь тебя, об этом больше никто не знает.

– Я теперь всего боюсь, и ещё, мне стыдно, но я зверски хочу есть.

– Сейчас, только пусть тебя Семён Наумович осмотрит, – и Георгий нажал на кнопку вызова.

Семён Наумович не заставил себя долго ждать и,