– Ты веришь в этот бред? – фыркнула Розалин.

– Я считаю, что мы должны дать ей высказаться. Если ты не веришь, ничего страшного. Мы сможем принять решение, когда Эмберлин закончит.

Эмберлин с облегчением вздохнула, а Розалин тихо усмехнулась в ответ и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

– Спасибо, Алейда, – сказала Эмберлин, но когда встретилась взглядом с Алейдой, у нее внутри все сжалось.

Алейда тоже ей не верила.

Эмберлин сглотнула и придала лицу суровое выражение. Она не могла позволить их неверию сбить себя с толку. Неважно, что никто из сестер не поверил ей. В конце концов, они поверят.

Должны были.

Нужно лишь изменить свою тактику.

– Послушайте. – Эмберлин наклонилась вперед. – Это все к делу не относится. Не имеет значения, верите ли вы мне насчет Этьена. Он существует, несмотря ни на что. Но вы должны понять одно. Я… – Она стиснула зубы. Слова застряли у нее в горле. – Малкольм попросил меня поговорить с Габриэль о ее возможном присоединении к Марионеткам. Я только что ушла от нее. Мы вместе прогулялись по театру, она задавала мне вопросы, и я изо всех сил старалась делать то, что говорил Малкольм, но я… я… – Эмберлин глубоко вздохнула.

– Как я уже говорила, в нашем проклятии есть лазейка. Возможно, мы не в состоянии рассказать, что происходит, но можем сделать кое-что другое, например… например… – Эмберлин осмотрела гримерную, Марионеток, которые напряженно наблюдали за ней в ожидании следующих слов. – Например, оскорбить их. Я сказала Габриэль, что она недостаточно хороша, чтобы выступать со мной на одной сцене. А потом пригрозила уничтожить ее, если она посмеет сказать хоть слово о моих оскорблениях.

– Что? – рявкнула Розалин.

Эмберлин быстро взглянула на ошеломленные лица сестер и опустила взгляд в пол.

– Ты с ума сошла? – хрипло прошептала Мириам.

– Я не могла позволить ей разделить нашу судьбу, она ведь все еще такая свободная. Я не могла стать частью злодейских планов Малкольма. – Эмберлин в отчаянии покачала головой. – Но я знаю, что подвергаю себя огромному риску. Если он узнает, что я сделала, если Габриэль решит рискнуть и доложит ему о моих действиях, то Малкольм, вполне возможно, поступит со мной точно так же, как с первыми Марионетками.

Эмберлин слышала лишь бешеный стук собственного сердца. Ее сестры не могли подобрать слов. Осознать, что именно сделала Эмберлин.

– До нас были и другие, – продолжила Эмберлин, когда никто ничего не сказал. – Ради всего святого, Эсме была одной из них, но она приехала в Нью-Кору одна. Почему? Да потому что те девушки были непокорными, и их уничтожил тот же человек, который создал их. Создал нас.

Судя по воцарившейся в гримерной тишине, Эмберлин попала в точку – затронула вопрос, который, вероятно, все они задавали себе глубокой беспокойной ночью с тех пор, как вступили в труппу. Эмберлин надавила еще сильнее:

– Вы прекрасно понимаете, что здесь что-то не так. И есть что-то, о чем он нам не рассказывал. Он делал это и раньше, и он еще более чудовищен, чем кто-либо из нас мог представить. Он не просто позволил своему проклятию медленно овладеть нами, он физически лишил жизни тех, кто был задолго до нас. И… есть еще кое-что.

Эмберлин встала, и семь пар затравленных глаз проследили за ее движением. Она подошла и встала перед Алейдой, извиняюще глядя на нее сверху вниз. Глаза Алейды расширились, на ее лице отразилось понимание. Она покачала головой.

– Эмбер, нет, – прошептала она. Горе обрушилось на Эмберлин, но она не поддалась этому чувству. Сейчас было не время погружаться в собственные страдания и прятаться за стенами, чтобы отгородиться от боли. Она должна была бороться, чтобы иметь хоть малейший шанс спастись. Спасти своих сестер.

– Пожалуйста, – тихо ответила Эмберлин. – Расскажи им.

Алейда выглядела как дикое животное, попавшее в капкан.

– Алейда? – подала голос Джиа. – Что ты должна нам рассказать?

Алейда зажмурилась и сделала глубокий, прерывистый вдох. Напряжение исчезло с ее лица, и только тогда Эмберлин по-настоящему осознала, как неистово Алейда боролась с проклятием, сколько усилий прикладывала, чтобы скрывать свое состояние от остальных сестер. Ее тело обмякло. Казалось, она уменьшилась прямо на глазах. У Эмберлин навернулись слезы при мысли о том, сколько сил, должно быть, ушло у Алейды, чтобы так хорошо это скрывать.

– Ладно, – выдохнула она. – Хорошо. Я не хотела ничего говорить, чтобы никого лишний раз не волновать. Но… но… – Она посмотрела на Эмберлин, и та слегка кивнула ей. – Проклятие начало гнить во мне. Я умру следующей.

Марионетки одновременно вскочили на ноги и столпились вокруг Алейды. Они заговорили разом, перекрикивая голоса друг друга.

– Что? – воскликнула Розалин, а Джиа начала всхлипывать.

– Откуда ты знаешь? – спросила Анушка на грани истерики.

– Я уже некоторое время чувствую себя неважно, – ответила Алейда, опустив голову. – Слабость. Лихорадка. Озноб и боли в теле. Я вымотана, но почти не сплю, а когда засыпаю, мне снятся ужасные кошмары, которые кажутся такими реальными. – Алейда вздрогнула.

Сестры наблюдали за ней с траурным видом.

– У меня те же симптомы, что и у Хэзер. Как у Эсме.

Марионетки стояли в тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипываниями Джиа. Даже Грейс обхватила голову руками. Воздух между ними наполнился горем – таким густым, что стало нечем дышать. Эмберлин позволила ему застрять в горле. Позволила этому чувству сдавить грудь, уверенная, что сестры остро ощущают то же самое – это невыносимое, сокрушительное давление в грудной клетке и в каждой косточке тела; эту огромную тяжесть всех ее потерь, пережитых и грядущих, разбивающих сердце на куски. Теперь, когда они наконец-то заметили болезненное состояние Алейды и ее желтоватую кожу, оставалось лишь удивляться, как они не увидели этого раньше. Как хорошо Алейда скрывала это.

Эмберлин сглотнула, пытаясь восстановить подобие самообладания, прежде чем заговорить снова:

– Мы близки к тому, чтобы потерять Алейду. Нашу сестру. Но я думаю, у нас еще есть немного времени, чтобы все исправить. – Она оглядела Марионеток, и ее голос стал яростнее и задрожал от волнения. – И мы должны попытаться! Я не хочу, чтобы смерть Алейды была на моей совести, особенно если я могу это предотвратить. Нужно только набраться храбрости. Смерть Малкольма может принести нам свободу. Я не собираюсь лгать и со всей уверенностью утверждать, что все именно так и случится, – я не знаю, так ли это. Его смерть может убить нас, но я готова пойти на подобный риск. И мне нужно, чтобы вы все тоже