талию, чтобы я не перегибалась через барьер слишком сильно. Если бы не он, я бы наверняка свалилась. – Габриэль тихо усмехнулась при этом воспоминании. – Я чувствовала себя бесконечно счастливой. Как будто могла сделать все, что захочу.

У Эмберлин тоже болело в груди. Она тоже помнила это чувство.

Помнила, что была всего лишь безликим лицом в шумной толпе зрителей. Помнила, как тусклый свет мерцал прямо над восхищенной аудиторией. Она смотрела на сцену, на тех, кто доводил тела до предела физических возможностей, а затем делал еще один шаг вперед, словно становясь продолжением эмоций, которые пели в них. Ее сердце сжималось от страсти – столь сильной, что она чувствовала себя неуязвимой. От осознания того, что она знает, чего хочет добиться в жизни. В тот момент, когда она поняла, для чего пришла в этот мир, в ее голове словно вспыхнули звезды.

Все остальное было не более чем тенями.

Ее мать и отец сидели тогда рядом, но она не могла вспомнить их лиц. Лишь чувство, мимолетный кадр словно из прошлой жизни, который оказался достаточно мощным, чтобы превзойти проклятие, медленно просочившееся в ее воспоминания и опустившее на них завесу. В конце концов, Эмберлин едва ли могла вспомнить что-то, кроме того, чем Малкольм заразил ее. У нее остался только спрятанный браслет, который таил в себе больше загадок, чем ответов. Флориса. Она уже несколько дней не доставала его, чтобы напитаться от него силой.

А теперь ее грудь сжималась от боли при мысли о том, что Габриэль столкнется с тем же, что и сама Эмберлин. При мысли о том, что Эмберлин потеряет Алейду только ради того, чтобы эта бедная девочка заняла ее место. Энергичная и полная надежд Габриэль из ложи превратилась бы в еще одну ожесточившуюся, сломленную девушку, чьи мечты превратились в пепел, – как и у той, что стояла позади и наблюдала за ней с безмолвно разрывающимся сердцем.

Габриэль стала бы такой же, как Эмберлин. Ее тело наполнилось бы тьмой и мраком. Она лишилась всего бы, что делало ее Габриэль Марсель, пока полностью не забыла бы, каково это – танцевать просто так, из любви к движениям. Танцевать, потому что это все, для чего она была рождена.

Пока сцена, которая некогда дарила свободу, любовь и страсть, не превратилась бы в клетку, опутанную нитями Малкольма.

– Что ты хочешь делать со своей жизнью, Габриэль? – спросила Эмберлин хриплым голосом. По ее щекам текли слезы, но темнота ложи скрывала их.

Габриэль не обернулась. Она почти всем телом перегнулась через барьер, чтобы лучше разглядеть сцену. Эмберлин подошла ближе, а Габриэль усмехнулась, не обращая на нее внимание.

– Я хочу, чтобы о моем имени услышали все вокруг, – с тоской ответила она. – Я хочу прожить жизнь грандиозно, по-особенному. У нас есть только один шанс на это, ведь так? Так что я не собираюсь его упускать и просто надеяться на звезды. Я хочу стать одной из лучших танцовщиц, которых когда-либо знал мир, стать настолько выдающейся, что спустя столетия мое имя будет звучать шепотом среди танцоров-новичков. Маленькие девочки и мальчики по всему миру будут говорить своим родителям, что хотят стать танцорами, как Габриэль Марсель.

В голосе Габриэль слышалась улыбка. Эмберлин сделала шаг к ней, затем еще один, пока не оказалась за спиной.

– Я хочу… – с тяжелым вздохом продолжила Габриэль, все еще не замечая приближение Эмберлин. – Я хочу прожить каждое мгновение, занимаясь любимым делом. И я сделаю это. Клянусь. Хочу танцевать до самой смерти.

В груди Эмберлин защемило.

– Габриэль, – прошептала она.

Габриэль отвернулась от зрительного зала. Ее лицо озарялось яростной страстью, при виде которой сжималось сердце. Но это чувство быстро угасло, когда она увидела погруженную в полумрак Эмберлин, с заплаканными щеками и трясущимися руками.

– Эмберлин, что…

Но Эмберлин покачала головой, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Габриэль замолчала, широко раскрыв глаза, и отпрянула. С бешено колотящимся сердцем Эмберлин искала те бреши в проклятии, которые могла бы использовать. Лазейки, которые позволили бы ей сказать так много, но при этом не сказать почти ничего. Габриэль в ужасе наблюдала за тем, как Эмберлин борется с проклятием, струящимся по венам, с силой сдавливающим горло, пока не почувствовала, что задыхается… пока… брешь не открылась.

Лазейка.

– Послушай меня, – приказала Эмберлин. – И не перебивай. Ты слушаешь?

У Габриэль внезапно перехватило дыхание, и она тяжело сглотнула. Затем кивнула и медленно двинулась вдоль барьера. Позади нее по-прежнему сверкал великолепный зрительный зал.

– Ты недостаточно хороша, – прошипела Эмберлин. – Ты ничто. Ничто по сравнению со мной. Я видела, как ты танцевала прошлой ночью, и думаю, что ты бездарна. Мне было бы неловко выступать с тобой на одной сцене.

Выражение лица Габриэль стало суровым.

– Прости? – усмехнулась она, но в этом единственном слове сквозила нервозность. – Послушай, если я сказала что-то, что тебя расстроило…

Эмберлин снова подняла руку, призывая ее к молчанию, и от этого движения Габриэль вздрогнула. Эмберлин охватил сильнейший стыд, но она все равно шагнула вперед, отчаянно пытаясь прощупать брешь, которую только что обнаружила. Она не могла сказать ни слова о Малкольме, ни слова о том, как он контролировал ее, как будет контролировать Габриэль. Но ничто не мешало ей проявить жестокость. Ничто не мешало ей сдерживать грубые и гадкие слова, которые прогнали бы Габриэль навсегда. Несмотря на текущие по ее лицу слезы, Эмберлин прорычала:

– Ты такая жалкая. – Голос дрогнул от захлестнувшего ее горя, но она снова шагнула вперед. – Как ты вообще подумала, что можешь меня расстроить? – Эмберлин выдавила из себя смешок. – Ты для меня никто.

Габриэль уставилась на нее, пульс в горле бился все сильнее по мере того, как она подходила все ближе к закрытой двери ложи.

– Это что, какая-то дурацкая шутка? – прошипела Габриэль.

– Уходи, – сказала Эмберлин, понизив голос до мягкого и угрожающего тона. – Уходи. Беги и больше не беспокой меня.

Габриэль приблизилась к двери и схватилась за ручку, не отрывая взгляда от Эмберлин.

Эмберлин же наблюдала за ней с замиранием сердца, и в каждой черте ее лица читалась сдерживаемая ярость.

Одним быстрым движением Габриэль распахнула дверь и выбежала в коридор.

– Габриэль, подожди! – выкрикнула Эмберлин вопреки тому, что только что сделала.

Габриэль повернулась, а ее тело заметно дрожало от безудержного гнева. Она посмотрела на Эмберлин, стиснув зубы и сверкая глазами.

Эмберлин хотела умолять ее ничего не говорить. Не рассказывать Малкольму о ее злонамеренном ужасном поведении. Хотела, но не смогла. У нее перехватило горло, и она