мчалась по коридорам театра к своей комнате. Распахнув дверь и снова захлопнув ее за собой, Эмберлин издала мучительный крик, который все это время копился в груди.

Она сорвала с себя костюм, и он бесформенной кучей упал на каменный пол. Костюмерша убила бы ее, увидев, как Эмберлин пинает его по полу, но ей было плевать. Она царапала ногтями голову, наматывала волосы на кулак и дергала пряди, пытаясь привести в порядок мысли, пытаясь успокоить сердце, чтобы оно не разорвало грудную клетку.

Как такое могло случиться? Как Эмберлин могла разгуливать по театру вместе с Габриэль, прекрасно зная, что ее ждет в будущем, если она скажет Малкольму «да»? Зная, что она займет место Алейды? Эмберлин не могла позволить себе быть частью этого. Она не смогла бы пережить это без слез.

Одно дело – вести на верную гибель новую Марионетку, которую Малкольм уже поймал в ловушку. И совсем другое – самой заманить ее в объятия ужасного Кукловода. Эмберлин участвовала во многих церемониях Малкольма, это так. Но раньше она никогда не принимала активного участия в вербовке.

Но что еще ей оставалось делать? Проклятие вряд ли бы позволило ей возразить, даже если бы она осмелилась заговорить вслух. Конечно, она могла отказаться от разговора с Габриэль, но Малкольм терпел ее выходки лишь до определенной поры, оправдывая это ее статусом избалованной ведущей танцовщицы. В следующий раз, если она ослушается, он будет пытать ее гораздо дольше пяти минут.

Поэтому ей придется встретиться с заменой Алейды. Придется ответить на все вопросы и убедить ее присоединиться к Марионеткам.

С тем же успехом она могла бы самолично влить проклятие Габриэль в вены.

Эмберлин подошла к зеркалу и провела пальцами по щекам, вглядываясь в налитые кровью глаза. Она прижала ладонь к зеркалу, сосредоточившись на ощущении прохлады, лишь бы отвлечься от судорожного дыхания, от которого запотевало стекло, и от паники, охватившей все ее тело. В голове мелькали образы Грейс, которая извивалась в крепких объятиях Эмберлин, кричала и хваталась за воздух, пытаясь освободиться.

– Это не я, – прошептала она. – Не я обрекаю Габриэль на погибель. Это делает Малкольм. И только Малкольм. У меня нет выбора. У меня нет выбора.

Она должна сыграть ту роль, которую требовал от нее Малкольм. Она не могла даже попытаться ослушаться его – знала, что если только перестанет быть полезной, то он без каких-либо проблем лишит ее жизни так же, как сделал это с другими. Как сделал это с Женевьевой.

Эмберлин достала из гардеробного шкафа дневной наряд. Сделала глубокий вдох, пытаясь подавить боль столь сильную, что на глазах выступали слезы. Натянув платье поверх комбинации, она в последний раз осмотрела себя в отражении зеркала, разгладила лишние складки и приложила холодные ладони к горящим щекам, чтобы уменьшить румянец, заливавший ее лицо. Она приготовилась сыграть свою роль в гибели другой девушки.

Она вышла из комнаты, чтобы найти Габриэль.

Глава XXIII. Беги

Приближаясь к месту встречи, Эмберлин услышала два звонких женских голоса, разносившихся по огромному помещению. Они говорили на том же знакомом певучем языке, который она до сих пор не понимала. Эмберлин вошла в фойе, опустевшее от зрителей, которые совсем недавно наблюдали за ее танцем, и заморгала от резкого света люстры.

Ее взгляд упал на Габриэль, которая стояла у подножия парадной лестницы и заливисто смеялась, запрокинув голову и глядя на мадемуазель Фурнье. Когда Габриэль увидела Эмберлин, ее лицо озарилось улыбкой. Мадемуазель Фурнье обернулась.

– Ах! Вот и она, Ведущая Марионетка! – воскликнула мадемуазель Фурнье, переходя на знакомый Эмберлин язык. – Я слышала, Малкольм хочет нанять нашу дорогую Габриэль.

Эмберлин кивнула, остановившись рядом с ними. Габриэль с такой теплотой посмотрела на нее, что у Эмберлин разбилось сердце. Невинность, сквозившая в этом, казалось бы, незначительном жесте, просто ошеломила ее.

– Должна сказать, Парлиция горько пожалеет, если ты уедешь отсюда, Габриэль. Но талантливые девушки все такие, и я сильно сомневаюсь, что это будет последнее представление, которое Марионетки дают здесь, – проворковала мадемуазель Фурнье с сияющим видом, переводя взгляд с одной девушки на другую.

Габриэль рассмеялась – тихим смехом, полным доброты, от которого Эмберлин почувствовала себя еще хуже.

– Спасибо вам, мадемуазель, – ответила Габриэль. – И я непременно должна сказать, как приятно снова видеть вас. Прошло слишком много времени с тех пор, как я выступала здесь в последний раз.

– Совершенно верно. В любом случае мы должны назначить встречу в ближайшее время. – Мадемуазель Фурнье хлопнула в ладоши. – Ладно, теперь я оставляю тебя в надежных руках, Габриэль. – Она кивнула им обеим, а потом развернулась и ушла прочь, стуча каблуками по полу.

Габриэль повернулась к Эмберлин, и та ответила ей слабой улыбкой.

Эмберлин хотела поскорее с этим покончить.

– Может, пройдемся? – спросила Габриэль.

Эмберлин кивнула, и они молча начали подниматься по парадной лестнице. Она шла рядом с девушкой, которую Малкольм хотел обречь на верную смерть. Девушкой, которая никогда бы не заменила то, кем была для нее Алейда.

– Я выступала здесь однажды в составе другой труппы, – сказала Габриэль так, словно ей задали вопрос. Эмберлин же была сосредоточена на том, чтобы утихомирить свои бешено мечущиеся мысли. Придумать, как поговорить с Габриэль так, чтобы не шокировать ее и не разбить сердце на куски. Но найти баланс между этими двумя обстоятельствами казалось невозможным. – До того, как сделала себе имя. Мадемуазель Фурнье всегда была так добра ко мне.

– Да, она и правда кажется милой, – слабым голосом произнесла Эмберлин.

– Итак, Эмберлин… – снова заговорила Габриэль, когда они преодолели первый лестничный пролет и повернули, чтобы подняться по следующему. Эмберлин мысленно умоляла ее не задавать вопрос, на который она не сможет ответить так, чтобы не обречь ее на судьбу, которой она не заслуживала. – Я подумала, будет полезно поговорить с вами наедине. Полагаю, если приму предложение Малкольма, то мы будем работать в тесном контакте.

– Так и есть, – ответила Эмберлин, заставляя себя скрыть дрожь в голосе, и поежилась от собственной отчужденности.

Она прекрасно понимала, что не облегчает Габриэль задачу. Но не хотела облегчать задачу и Малкольму. Эмберлин знала, что проклятие не позволит ей сказать о нем ничего по-настоящему оскорбительного, не позволит раскрыть его тайну, но это не означало, что она должна рассыпаться в комплиментах. Оставалось лишь надеяться, что Габриэль каким-то чудом решит сама отказать Малкольму. Если бы только Эмберлин могла сказать